23 сентября 2019, Понедельник 19:51
 0  1093
Показаны записи с 1 по 1 из 1.

1

Лышков А.М. (под редакцией Лышкова А.Н.)

Воспоминания о моей юности и жизненном пути

Родился я в 1892 году, и вспоминаю прошлое, что сохранилось в моей памяти.

Жили мы тогда во Владикавказе, на Молоканской слободке. Так ее называли потому, что там жили молокане, или как они себя называли – духовные христиане. Это были, в большинстве своем, крестьяне – бедняки и середняки, и занимались они, как правило, трудом на земле. (Согласно переписи населения, в 1897 г. население Владикавказа составляло 43.740 человек, из них 31.435 православных и 3.986 староверов-молокан. Здесь и далее - прим. редактора).

Жители Молоканки имели небольшие земельные участки на самой слободке и в окрестностях города, где разводили сады и огороды, в которых сажались фруктовые деревья, плодовые кусты и выращивались разные овощи. Излишки продуктов продавались на рынке. Многие из них занимались извозом пассажиров по городу на дрогах и линейках, а в зимнее время для этих целей использовались сани. Некоторые держали небольшие повозки с открытым верхом – фаэтоны, для перевозки разного рода грузов на малые и большие расстояния.

Среди молокан были и мещане, жившие во Владикавказе в других районах и занимающиеся разного рода ремеслом и мелкой торговлей, а также дворяне, имевшие свои магазины, мельницы и даже банки. Помню, в то время на Курской слободке жил довольно богатый баптист, в прошлом молоканин, Степан Проханов, который имел пятиэтажную мельницу и хлебобулочную пекарню под названием «Гигиена». Его выпечка славилась хорошим качеством и пользовалась спросом в городе и в слободках (так назывались окраинные городские районы Владикавказа).

Другой зажиточный горожанин из молокан Воробьев владел лесопильным заводом по ул. Ростовской и имел большой дом на пересечении Александровского проспекта с улицей Воронцовской (ныне ул. Бутырина), напротив парка. Сейчас (1950-е г.г.) в нем

2

размещается клиника. Неподалеку он имел еще один большой красивый дом. Теперь в нем находится республиканское управление МВД.

Хочется упомянуть также промышленников Киракозова и Ваганова, которые владели мануфактурами, большими магазинами со складскими помещениями. Барон Фонштейнгель имел кирпичный завод, снабжавший всю округу свой продукцией. Он имел самый высокий и красивый дом в конце бульвара. Дом славился ажурной лепниной как снаружи, так и внутри. Позже в этом доме помещалось городское управление - дума, полицейское управление и пожарная охрана с наблюдательный пункт на верхушке дома. Оттуда прекрасно просматривалась вся окрестность. Сейчас дома уже нет, и на этом месте построено училище МВД.

В 1918 году, во время памятных августовских событий, здесь проходили тяжелые кровопролитные бои красных с белогвардейцами. Впоследствии, в ноябре и декабре 1918 года, здесь также были не менее жаркие схватки, в которых приходилось участвовать и мне. Тогда в этом доме располагался штаб Красной армии, и под натиском противника красным пришлось отступить. В штабе оставалось много важных документов, и чтобы они не достались врагу, дом пришлось взорвать, и он сгорел практически дотла.

Но вернемся к воспоминаниям о моем детстве и моей семье.

Собственно, о деде и его родословной знаю я немного. Со слов моих родных, дед был выходцем из Саратова, и носил в прежние времена фамилию Кондратьев. В период войны с Турцией и завоевания Кавказа многие молокане из Поволжья и других городов России стали переселяться в южные края (молокане, будучи протестантами, уходили от церковного преследования и устремлялись в окрестности горы Арарат, в Армению, где по их вере нужно было ожидать второе пришествии, чтобы обрести спасение). Многие оседали в Армении, в Грузии и на Северном Кавказе. В их числе последних был и мой дед.

Обосновываясь на новых местах, многие молокане меняли свои фамилии. А что их заставляло это делать, я так и не смог уяснить, да и заботило это меня тогда мало. Прибыв в эти места на поселение, мой дед мой тоже сменил старую фамилию на фамилию Лышков. А звали его Игнат Никифорович.

Позже я часто спрашивал деда о его саратовском прошлом, но толком добиться от него так ничего не смог. Знал только, что какие-то родственники у нас имелись и в Самаре.

Переселившись в эти места, многие молокане занимались извозом и имели свой транспорт. В тех краях в ходу тогда были фургоны – большие экипажи с кибиткой. В него

3

впрягали до четырех лошадей и перевозили, главным образом, военную поклажу по Военно-Грузинской дороге.

Когда дед основательно обжился и обзавелся семьей, он зажил очень неплохо. В отличие от многих местных жителей, к спиртным напиткам он был равнодушен, и среди молокан пользовался большим авторитетом. Он занимал выборную должность пресвитера молоканского общества, а также исполнял обязанности секретаря общественного банка, выдавая нуждающимся ссуды под векселя и долговые расписки.

Его жену, мою бабушку, звали Василиса Киреевна. В их семье мой отец Михаил был самым старшим сыном. Далее, по старшинству, шли Мария, вышедшая впоследствии замуж за Мастюгина, сыновья Павел, Петр, погибший в 1906 году от пьянства, дочь Татьяна, вышедшая позже замуж за Галкина Ивана, и младший сын Иван. Татьяна умерла в 1915 году, а Ивана также сгубил зеленый змий в 1952 г.

Моя мать, Мария Филипповна, в девичестве Елизарова, имела пятерых детей. Старшей была Катя, а за ней шла Поля (Пелагея), потом я, за мной - брат Павлик, и, наконец, самая младшая дочка Надя. Был еще сын Володя, но он умер маленьким.

Наиболее отчетливо мне припоминаются события моей жизни, начиная с семилетнего возраста. До того времени я в школу еще не ходил, и, как я уж упоминал, жили мы на Молоканке, на улице Редантской 32, в старом доме моего деда Игната. Как я уже упоминал, дед был весьма зажиточным, и имел дом в два этажа. Мы занимали верхний этаж дома, а внизу было помещение для молоканского собрания. К дому также примыкала лавочка для торговли бакалейными и шорными товарами.

Рядом с домом, со стороны бакалейной лавки, стоял еще один полутораэтажный деревянный дом, тоже принадлежавший деду. Этим его владения не ограничивались - недалеко от Молоканки, на Сухом русле (так называлась улица рядом с левым берегом Терека), у него имелась еще деревянная мельница, которой рушили просо и на каменных жерновах делали крестьянский помол.

В самом начале века, когда деду стал позволять достаток, он построил новый кирпичный двухэтажный дом на месте старого, деревянного. В него и переехали жить дед с бабушеой и их сыновья - Павел и Петр с семьями, и Иван, в то время еще не женатый. А мой отец Михаил со своей семьей остался жить в старом доме, где проходили молоканские собрания.

Дома Лышковых

Несколько позже дед взялся и за строительство новой мельницы. Старую снесли, и на ее месте выстроили кирпичную двухэтажную вальцовую мельницу на два станка и один рассев для сортовой муки. Мельницу закончили строить в 1904 году. В здании мельницы

4

было также предусмотрено помещение для жилья, и когда было все готово и обустроено, мы с семьей переселились туда жить.

Я любил приходить в дом деда и иногда оставался там ночевать. В таких случаях, под вечер, он приглашал меня к себе в комнату и посвящал в свои дела. Высыплет деньги из своего портфеля на стол и говорит:

- Садись со мной, Сашутка, помогай мне раскладывать деньги по порядку.

Обычно это были и серебряные и золотые монеты, с также бумажные ассигнации и разного рода кредитки. Я складывал монетки в стопки, а он заворачивал их в бумагу и надписывал на столбиках сумму в рублях. Отдельно считали банкноты и кредитки. Потом мы раскладывали деньги в пакеты и также подписывали их. Пакеты дедушка аккуратно складывал в сундучок. Судочек этот, красивый на вид, был оббит толстой жестью, и дед его запирал на внутренний замок с секретом.

Я к тому времени уже учился в мещанской школе. Школа состояла всего из трех классов, класса, но после ее окончания дальше меня учиться не отпустили, потому что дед решил, что я уже и так все хорошо понимаю и грамоту знаю лучше старших. Я был ему нужнее при мельнице - закупать и принимать привезенное зерно, торговать мукой, короче говоря – быть за бухгалтера. Я же еще был мальчишкой - мне было лет 11 лет, а он на меня такую ответственную работу возложили. Но что ж поделать - против воли главы семьи не пойдешь. Приходилось его слушаться и подчиняться, такие тогда были порядки. При всем этом, дедушка и бабушка меня очень любили и гордились мной, особенно бабушка:

- Теперь ты, внучек, у нас первый на мельнице будешь, помогай отцу во всем.

Впрочем, и меня такое положение дел весьма устраивало, и все на мельнице мне было в радость и в охотку - и дело знать и досуг коротать. На все находилось время - и с товарищами побегать, и искупаться или рыбу половить, благо Терек был рядом, и птичек из рогатки пострелять, и с работой управиться. Поэтому воспоминания об этой поре остались самые теплые.

При мельничном дворе у нас было много птицы - куры, утки, гуси, была также корова и лошадь с линейкой. Мне часто приходилось ездить с дедом на этой линейке по станицам на закупку пшеницы, а с матерью мы выезжали на базар за продуктами.

Дела наши шли неплохо, мельница работала исправно и все имело свой порядок, но одно обстоятельство нас несколько удручало – в ночное время, при коптильнях, работать на мельнице было не очень сподручно.

Тогда электрическое освещение было еще не очень распространено, и повсюду использовались лампы-коптильни. На углах улиц вечерами зажигали фонари с такими лампами, и даже в центре города не было электричества. На государственные праздники на бульваре Александровского проспекта на каменных столбиках также зажигались плошки - такие маленькие круглые чашечки с фитильком, в которые наливалось масло. А на столбах развешивались трехцветные царские флаги.

Позже на перекрестках улиц и между ними на стали устанавливать телеграфные столбы с дорожно-коптильными фонарями, или, как их еще называли, с керосинокалильными лампами. В то время это была новинка.

Что из себя представляла такая лампа? Это был шестигранный фонарь, в резервуар которого наливался керосин, а от него дугообразно к центру выходила трубка. В центре фонаря была установлена форсунка, а над форсункой был белый, как полотно, колпачок. Весь этот колпачок был в дырочках, и когда зажигали фонарь, трубка нагревалась, и воздух накачивался в резервуар, как в примусе. И постепенно, при нагреве, в колпачке появлялся белый свет, и так фонарь горел всю ночь.

А еще позднее было создано Франко – Бельгийское акционерное общество, и в городе стали строить электростанцию, а затем пустили трамвай. Для участия в

5

строительстве и были приглашены бельгийские специалисты. А станция эта строилась на Сухом русле, рядом с нашей мельницей.

С пуском электростанции у нас в городе появилось электрическое освещение, как мне помнится, это произошло в 1906-07 годах. В первое время электричество было доступно только богатым, а бедняки продолжали жить при коптилках. На Александровском проспекте вместо керосинокалильных ламп установили электродуговые светильники. Электродуговой фонарь состоял из двух угольных свечей - одна сверху, а другая - снизу. Концы свечей соединялись и, все это накрывалось белым круглым колпаком, а затем включался электрический ток.

Еще до завершения строительства электростанции мы тоже решили устроить на мельнице собственный электрический свет. К тому моменту дедушка уже мог это себе позволить, и он решил заказать небольшую динамо-машину на Ростовском заводе. Я был ужасно заинтересован этой перспективой и с нетерпением ожидал новинку.

Из Ростова к нам приехал представитель завода для наладки оборудования и проводки освещения. Им оказался немецкий инженер. По-русски он разговаривал довольно сносно, хотя и с акцентом, и я его прекрасно понимал. Его работа меня просто завораживала, и я буквально ходил за ним по пятам. Я помогал ему во всем, и скоро стал его правой рукой. Он уважительно ко мне относился, как к взрослому, и вскоре мы даже подружились.

Когда он куда-либо уходил по делу, мне давалось то или иное поручение, и я с увлечением его выполнял. Он также стал меня понемногу учить немецкому язык, при этом сам говорил на смеси русского и немецкого. Тогда мне было уже лет 13, и я кое-что сумел неплохо усвоить.

Перед окончанием всей работы он подходит моему отцу и говорит:

- Слушай, Михал Игнач, фы оттай ваш сын наш контор Ростов Электо Савод, он будет скоро инженер, он очен хорошо понимат и разбирает.

Одним словом, хвалит меня, и я чувствую, что краска приливает к лицу. Но отец ему отвечает, что дедушка вряд ли меня отпустит. На что тот ему обещает, что сам поговорит с Игнатом Никифоровичем.

Но дело так ничем и кончилось.

Когда завершилась довольно кропотливая работа по проводке освещения и наладке динамо-машины, произошел один занятный случай.

В ту пору немца нашего дома не было - не помню, уехал ли тот куда, или что иное, но отсутствовал он дней пять. А тут собрались к нам родственники, чтобы посмотреть на нашу новинку. Мать моя была рада этой встрече, и с нетерпением ждала гостей.

Помню, было воскресенье, и выдался зимний морозный день. Приехали мамины сестры, а также дедушка и бабушка. Бабушка вошла в дом и в первую очередь подозвала меня и расцеловала.

- Это мой любимый внучек.

Мать стоит в сторонке и улыбается краем губ.

– Ты его, мамаша, не особенно балуй, а то он меня перестанет слушаться, будет на улице все время пропадать.

- А как же, это самое его время побегать и поиграть, а как нужное время подойдет, так он и сам за дело возьмется - и кивает на лампочки в комнате. - Ты посмотри, кто этот свет провел?

- А разве это он? Это немец провел, инженер. А он не инженер, он только помогал ему.

А бабушка говорит с улыбкой:

- Да знаю я, знаю!

6

Я не стал дальше вникать в эти домашние обсуждения, развернулся и убежал.

В те дни держалась довольно холодная погода, и пруды в парке были скованна прочной ледяной коркой. Многие мальчишки катались здесь на коньках. Я тоже воспользовался этой редкой возможностью и с удовольствием присоединился к ним.

Тем временем мать накрыла стол и стала почивать гостей. В те времена недостатка в угощениях не было, и дома всегда было много вкусных припасов и разносолов.

Стало темнеть. Бабушка за разговорами забыла, что у нас есть электричество, и, по привычке, зажгла керосиновую лампу. В это время домой зашел отец и увидел горящую лампу.

- Это никуда не годится, надо бы гостям свет наш новый показать, а монтера нет.

А бабушка спрашивает:

- А Сашутка без монтера это сделать сможет?

- Сейчас мы его позовем, узнаем.

И посылает за мной младшего братишку Павлика.

Я делом занят, на коньках катаюсь, и мне не до гостей. Прибегает Павлик, передает наказ отца, и мне приходится возвращаться.

Являюсь домой, захожу в комнату - весь раскраснелся. В комнате тепло, настроение гостей радушное. Мать увидела меня и к гостям поворачивается:

- Ну вот, бабушкин любимчик пришел, инженер наш.

И все на меня взглянули, а бабушка молвит с улыбкой:

- Это мой сынок.

А дедушка добавляет:

- Вот гости к нам приехали, свет ваш посмотреть, а монтера нет. А ты, Сашутка, без него сможешь это сделать?

- Смогу, - отвечаю.

Мы с отцом вышли в помещение мельницы. Отец перекрыл шлюзы холостых водоводов и разблокировал наливное колесо. Оно тронулось, начало набирать обороты и завертелось с нужной скоростью. При свете горящей лампы я осмотрел все приспособления машины, как это делал мастер, и проверил, находится ли все в надлежащем порядке.

Пульт машины был оборудован двумя выключателями, рубильником и регулятором. В верхней части панели размещались два круглых, как компас, стеклянных прибора со стрелками и циферблатом, ниже был регулятор и лампочка. При повороте регулятора стрелка одного из приборов обычно вздрагивала и поднималась, и в какой-то момент загоралась лампочка на панели, свидетельствуя о готовности к подключению внешней электросети.

Я начинаю медленно поворачивать регулятор по часовой стрелке и наблюдаю за лампочкой. Вот она слега вспыхивает, но не разгорается и продолжает светиться каким-то тусклым светом. Чувствую, что дело не ладится, останавливаю машину и пытаюсь разобраться в причинах. И вижу, что с обеих сторон ротора не хватает якорных щеток. Зачем их вынули – ума не приложу, но предполагаю, что это не иначе, как дело рук моего учителя. А что за цель он преследовал – мне невдомек.

Нахожу эти щетки, вставляю их в гнезда и опять осматриваю клеммы, провода, механизмы. Ну, думаю, теперь уж точно все в порядке. Запускаю динамо-машину - щетки в ней начинают привычно пощелкивать и искрить разрядами. Поворачиваю регулятор - лампочка вспыхивает и горит нормально. Тогда включаю тумблер подачи тока, и помещение мельницы и комнаты озаряются светом.

Гости начинают восхищенно хлопать в ладоши и рассыпаются в похвалах. Особенно довольна бабушка.

7

Мать говорит с улыбкой:

- Ты его вечно хвалишь, а он тому и рад, что у него защита есть, а сам вольничает, как хочет.

- А что ты хочешь с него взять, ведь он еще мальчишка, а посмотри, что уже делает. Очень смышленый, а когда вырастет, еще больший толк от него будет.

И ко мне обращается:

- Ну как, сынок, я правильно говорю - еще лучше работать будешь, и послушным останешься? А когда вырастешь, мы тебя женим, и тогда всем нам еще лучше будет, как мне, так и матери.

А мать добавляет:

- Пока он вырастет, мы его хворостинами женим за его проказы, уж больно самовольник хорош, нечего сказать! - и бросает на меня мне насмешливый взгляд.

Я же никак не реагирую, молчу.

- Ну ладно, не ругай его, все будет хорошо.

За этими словами приступили к чаепитию. Я выпил свой чай, положил стакан на блюдце и стал его катать. Бабушка со мной рядом сидит и о чем-то разговаривает с матерью. А меня все мысль не отпускает - как это они меня женить будут. Ничего, думаю, страшного не будет, если спрошу у них об этом. Оставляю робость и задаю терзающий меня вопрос. Бабушка поворачивается ко мне, гладит по голове.

- А знаешь, сколько годов еще пройдет, когда твоя женитьба настанет?

Мать усмехается:

- Вот тебе и новость, жениться задумал! - и все дружно начинаю комментировать и смеяться.

Мне стало неловко, я почувствовал смущение и выскочил из-за стола. Выбежал в сени, схватил шапку, на ходу надел пальто и выскочил на улицу. Слышу вслед веселый окрик матери:

- Вернись, куда побежал, сейчас женить тебя будем.

Я припустил быстрее.

Невдалеке товарищи катались с терской кручи на санках – я к ним.

Часа через два опять прибежал Павлик и позвал меня домой. По дороге интересуюсь у него, как там гости. Павлик сообщает, что папа уже повез их на линейке к себе домой.

Зашел в дом, как ни в чем не бывало, разделся. Гостей уже нет, дедушка уехал с ними на Молоканку, и осталась только бабушка. Она встретила меня со словами:

- А вот и наш женишок, набегался вволю!

А мать на меня:

- Вот мы этого женишка, все-таки, сейчас «женим» как следует.

Помолчали немного, так как тема моей женитьбы уже стала им приедаться.

- Вот если бы ты меня так сразу слушал, как бабушку, то я бы тебя никогда не ругала. Ведь ты уже не маленький, скоро тебе четырнадцать годков – время познавать и сознавать.

Будучи взрослым, я часто слышал от родственников, что в молодом возрасте я был весьма своенравным, но при этом бабушку очень уважал и слушался. А мать всегда упрекала ее за потакание мне.

- Вот ты, мама, говоришь - вырастет - поумнеет. Слишком долго ждать, и будет уж поздно, его нужно сейчас в руки брать и построже с ним обращаться. Это надо бы поручить отцу, а то меня он не боится.

Отец в случаях непослушания был со мной суров, и я опасался его тяжелой руки.

Бабушка тоже согласилась, что надо слушаться всех, и тогда я буду хорош для всех.

- Когда вырастешь и в разум войдешь, тогда сам в этом убедишься. Дай мне слово, что ты будешь слушать мать и, вообще, всех нас, взрослых.

8

Я дал слово, так как в данный момент это, вроде, ни к чему не обязывало.

- Ну, посмотрим.

Со двора послышался голос отца, отвозившего гостей домой. Я вышел помочь ему распрячь лошадь, завел ее в стойло, насыпал корм и вернулся в дом. За окном вечерело. Отец велел зажечь лампу, и мы пошли останавливать динамо-машину.

Вернувшись в дом, я лег спать, а они еще долго сидели при свете лампы и разговаривали. Мне не спалось, и какое-то новое чувство, навеянное шутливым разговором за чаем, непривычно бередило мне душу.

Помимо организации работы мельницы дед мой занимался торговлей семечками, а это тогда считалось довольно прибыльным делом. Сам подсолнечник он не выращивал, а приобретал на его корню, то есть засеянными полями. Закупал посевы по многу десятин, как правило, у двух его знакомых ингушей - Терспота и Саида, владевших полями в окрестностях селения Яндырка, недалеко от Назрани. Компаньоном у деда был наш сосед Иван Ядыкин, и условия сделки были таковы - ингуши выращивали подсолнечник, а наши рабочие его убирали, и весь доход делили на четверых.

Мне в ту пору было уже лет четырнадцать, и меня тоже стали привлекать резке подсолнухов и их молотьбе. Это время я вспоминаю с большим удовольствием.

На уборке я работал вместе с нашими молоканскими парнями и девчатами моего возраста. С утра мы брали по равному количеству рядов этого подсолнечника, и резали его серпами, невольно соревнуясь между собой. Работал я быстро, и товарищам трудно было за мной угнаться. Но каждый, кто заканчивал свою полосу раньше других, не останавливался и помогал остальным. Иногда мне тоже случалось отстать от товарищей, но тому была своя причина.

Среди монотонной работы вдруг раздается чей-то крик: - Заяц!

Косой, как правило, лежит до последнего, затаившись в зарослях подсолнуха, и внезапно выскакивает из-под ног. Несколько раз это было и со мной. В такие моменты сразу подхватываешься и бежишь за ним с серпом. Но разве его догонишь, только заморишься. Бегает он довольно быстро, и не по прямой, а постоянно петляя. Набегаешься, а толку никакого, и работа стоит.

Обычно рядом со мной махали серпами мои друзья, сыновья Ивана Ядыкина - старший Илюша и младший Андрей. Иногда, ради развлечения, мы с товарищами бросали резку и придавались такой забаве. Втроем мы обходили небольшой участок поля и начинали сближаться. И тут обязательно поднимался один, а бывало сразу и несколько зайцев, и мы начинали на них охоту. Зайцы, как угорелые, метались из стороны в сторону и отчаянно пищали. Девчата бросали серпы, тоже поднимали визг и поджимали юбки. Бывали случаи, когда заяц проскакивал рядом, и кто-нибудь из нас подсекал его серпом. Добыча делилась на всех в виде жаркого на вечерней трапезе.

Заканчивали работу к вечеру, когда солнце клонилось к горизонту, и спадала жара. Над горами разгорался розовый закат, появлялись первые звезды - красота была неописуемая. Девчата начинали затягивать песни. В другой команде, неподалеку от нас, девицы тоже принималась за пение. И начиналась перекличка:

- Ау-у-у! Лови мою-у-у-у! А я твою-у-у-у!!! – и заводили песню вместе.

С приближением сумерек раздавался сигнал об окончании работы, все дружно шли в лагерь - на табор, как мы это называли, веселясь и забавляясь всю дорогу. А тут уже нас поджидал готовый ужин. Мы расстилали палатку или клеенку, раскладывали на нее еду, садились вокруг - кто на корточки, а кто просто на землю - и начинали с аппетитом работать ложками.

9

Готовили нам мои тетки. В обед нам обычно давали суп пшенный, кашу сливную, тоже из пшена, заправленную коровьим маслом или салом, а на сладкое, как правило, были арбузы. Ели всегда вволю, досыта, кто сколько хочет. А на ужин обычно мы ели кашу или галушки с маслом, потом пили чай или закусывали теми же арбузами. Хлеб был ситный, серый или белый, но всегда свежий и душистый, и ели его вволю.

Когда дело доходило до сладкого, девчата начинали нас щипками обстреливать арбузными семечками, мы подхватывались, и все с азартом вступали в перестрелку. Бывало, они мазали свои лица жирной сметаной - лица белые, и только глаза да губы нетронуты. Так они берегли свою кожу от солнечных ожогов и обветривания. Тут уж нам было тяжело удержаться от искушения, и семечки черными оспинами липли к их белым щекам. Тогда девчата начинали сердиться не на шутку и начинали швырять в нас арбузными корками, а иногда в ход даже шли целые ломти. На шум и смех появлялась тетка и начинала нас осаживать.

- Вот молодежь - целый день работали, и нет, чтобы отдохнуть, они взялись в игры играть! Довольно! Время уже спать!

Нам же не до отдыха, тем более не до сна. Немного угомонимся, а тут девчата неподалеку уже начинают опять песни запевать, а то и в «горелки» играть зазывают. Так с весельем и забавами мы проводили каждый вечер.

Когда резка подсолнухов подошла к концу, мы приступили к их обмолачиванию. Молотили тут же, на току, рядом с лагерем.

Подсолнухи подвозили в мешках и высыпали в кучу, они уже были достаточно сухие. И мы брали их «в атаку», то есть молотим палками, а то и цепями. Семечки потом подсушивали, веяли на веялке и ссыпали вылущенные семена в мешки. И тут тоже было место своей забаве.

При молотьбе за день набирается большой ворох семечек, а за ночь в этом ворохе непременно заводится немало мышей. Когда, на следующий день, этот ворох подходит к концу, мы начинаем сгребать остатки недомолоченных семян. Я знаю, что в этих остатках довольно много мышей, и потихоньку, стараясь не потревожить их до времени, подсовываю рогатку под эту кучку и живо поддеваю ее вверх. Часть мышей, задетых рогаткой, с оглушительным писком разлетаются вокруг, остальные бросаются врассыпную. Девчата вскакивают, поднимают жуткий визг, и кто-то при этом цепенеет, а кто-то бросается прочь.

Бывает, у кого-то из них мышь застревает в одежде, и она верещит отчаянно, пытаясь освободиться от грызуна, при этом жутко опасаясь укуса.

Мыши не раз цапали меня за палец, но в таких случаях я делал вид, что меня это не особо тревожит, и девчата звали меня на помощь. Я находил пищащий серый комочек у них под рубашкой и вытаскивал его, а потом мне же и доставалось - они незлобно били меня ладонями по плечам и спине за то, что я был причиной пережитого ими ужаса.

Помимо нашей компании на уборке были и другие группы из наших молокан, стоявших в таборах по соседству. Помню, однажды произошёл случай, чуть не ставший трагическим.

Как-то вечером, в субботу, в нашем таборе собрались мой отец, Астахов, Шарон, и еще один из молокан, имени уж не упомню. Решили они немного отдохнуть в конце недели, выпили водки, и все бы ничего, если бы не Астахов. Когда он выпивал, то утрачивал благоразумие и становился развязанным и напористым. В этот раз, в поисках развлечения, он увидел стоящего поодаль караульщика нашего табора, ингуша из соседнего села, и предложил ему выпить. Ингуш был здоровый и с виду дружелюбный, но выпить отказался. Сначала все было по-доброму, но потом разгорелась перепалка, и ингуш,

10

как и все горцы горячий по натуре, схватился за рукоятку кинжала и стал надвигаться на Астахова.

Я прибежал на этот шум. Вижу – Астахов с караульщиком уже сцепились. Кроме кинжала ингуш был вооружен берданкой, и Астахов упирался ингушу рукой в грудь и тащил берданку на себя, а тот пытался выхватить кинжал из ножен. Дядя Павел, видя нешуточное развитие событий, схватил ингуша за руку, которой тот пытался выхватить кинжал из ножен.

Я хотя и молод был, но все же не растерялся, и решил прийти им на помощь. У меня был перочинный нож, и я подбежал к ингушу со спины и ловко перерезал ему пояс этим ножом. Это дало возможность Павлу вырвать поясом с кинжалом, и ингуш был обезоружен. В этой потасовке Павел все же поранил себе руку.

Обезоруженный ингуш куда-то скрылся, и Астахов с дядей Пашей, забрав берданку и кинжал, ушли в свой табор. Все это было очень тревожно, но день так и закончился без новых приключений.

На следующее утро Терспот вместе другим ингушом, которого звали Зам, и нашим караульщиком пришли в лагерь разобраться, что же произошло накануне. Отец рассказал все подробно, что и как было. Пришедшие стали пристрастно расспрашивать караульщика по-ингушски, но тот отвечал довольно односложно и понуро мотал головой. Тогда ингуши потребовали, чтобы пришли Павел и Астахов и принесли отобранное оружие.

Пришли Астахов с Павлом с оружием в сопровождении еще троих парней из их табора и поздоровались с ингушами. Караульщик остался в стороне и свирепо посматривал на пришедших. Терспот увидел перевязанную руку Павла, спросил его, что с ней. Тот рассказал, как было дело. Тогда они отчитали сторожа за то, что тот подошел к нашим, когда они выпивали, и за то, что сам он, как оказалось, в то время тоже был не совсем трезвый.

- За это - говорили они ему - Аллах тебя не простит.

Они также упрекнули его за то, что тот осмелился связываться с безоружными людьми и угрожать им там, где ответственность за их безопасность лежала на Терспоте. После этого Терспот обсудил с Замом что-то на своем языке и повернулся к отцу:

- У вас есть водка или арака, чтобы сделать мировую?

- Иначе, – говорит - нельзя, будет кровная обида. Таков наш закон.

Мне было интересно наблюдать за этой процедурой, и я подошел к ним поближе.

Отец ушел в табор и вернулся с водкой. Зам послал меня принести ящик. Я принес его, ящик накрыли клеенкой, поставили на него стакан с водкой.

- Михал, давай три штуки по 10 копеек.

Отец вынул из кармана монеты и протянул их Заму.

- И еще стаканы давай!

Я принес еще два стакана. Терспот взял стакан, налил в него немного водки, подошел к дяде Паше и протянул монету и стакан. Эту же процедуру он проделал с Астаховым, а караульщику протянул только монету. После этого он попросил их встать друг напротив друга и поднес к ним пустой стакан и велел положить в него монеты. Терспот вытряхнул деньги из стакана и протянул их отцу, затем налил в этот стакан водку и подал его сторожу. Тот отпил три глотка и закусил кусочком хлеба с солью. По команде Терспота то же проделали и наши. Остатки водки Терспот вылил на землю и предложил всем троим пожать друг другу руки. Они обменялись рукопожатием, и только после этого сторож слегка улыбнулся и взял свое оружие. На этом мировая закончилась, и все благополучно разошлись.

Более никаких инцидентов за оставшееся время пребывания нас под Яндыркой не случилось.

11

Прошло около двух месяцев с начала уборки подсолнухов, и наша страда стал подходить к концу. Мы довеивали оставшиеся семечки, зашивали их мешки и свою долю отправляли на станцию. И вот настал час собираться домой. Я уже очень соскучился по родным местам и с нетерпением ожидал встречи с родственниками и друзьями.

С вечера мы уложили все снаряжение и пожитки в подводы, рано утром позавтракали и чуть свет выехали. Мы с девчатами устроились на фургоне, запряженном четырьмя лошадьми, а Илюшка, как старший, важно занял место кучера.

Утро выдалось довольно свежим, в лощинах клубился легкий туман. Со мной было охотничье ружье, и чтобы как-то скрасить монотонную езду, я прикинулся умелым охотником и принялся стрелять птиц.

Навыков в стрельбе у меня особых не было, но я быстро освоился, и вскоре каждый мой удачный выстрел с одобрением приветствовали юные спутницы. Это придавало мне азарт, и к концу поездки я набил изрядное количество всякой птицы. Среди трофеев были даже ястреб и пара коршунов.

Приехали домой, на слободку. Как только поравнялись с домом деда, из него вышла бабушка и протянула мне руки. Я спрыгнул с фургона, и она меня обняла и поцеловала в щеку.

- Как же соскучилась по тебе, мой сынок любимый.

Одна из девиц весело откликнулась:

- Как же его не любить, парень хоть куда, и охотник ловкий, - и показывает битых птиц.

Бабушке слегка переменилась в лице и стала меня укорять, что, мол, нельзя птичек убивать, ведь они тоже твари божьи и жить хотят. Я слегка сконфузился.

- А нам было с ним очень весело - и зайцев ловил, и полевок на нас гонял – смеются девчонки. Видно, запомнились им мои проделки.

Тут одна бойкая и с виду уже набравшая женские стати девица Надюша говорит бабушке, лукаво глядя в мою сторону:

- Бабушка, хоть внук ваш еще и молодой, а я бы пошла за него замуж.

Улыбаясь, поворачивается ко мне:

- Ну как, Шурик, согласен?

Я делаю вид, что как будто не слышу вопроса, и продолжаю разгружать с фургона вещи. Она от меня не отстает, повторяя на разные лады щекотливый вопрос. Мне же неловко ответить напрямую, и я всячески уклоняюсь от ответа, делая вид, что занимаясь делом.

- Ты ведь бабушку стесняешься - догадывается она с улыбкой.

- И так может быть - уклончиво бурчу я.

К концу разгрузки к дому подъехала наша линейка, на которой сидели мать с Павликом.

- А, приехал самовольник! А бабушка только о нем и беспокоилась, Вот он, полюбуйтесь на него!

Я деловито продолжаю разгрузку и раскладку снаряжения.

- А ты здороваться с матерью собираешься, или не соскучился?

- Сейчас подойду, вот освобожусь только.

Я быстро управился с делом и подбежал к матери. Мать обняла меня и расцеловала.

- Ну как там тебе работалось? Думаю, для тебя там раздолье было.

- Да, мама, все хорошо, и поработали, и с девчатами поиграли - весело было.

- Я догадываюсь, что весело было, да рановато тебе еще за девчатами бегать.

А бабушка говорит матери:

12

- Тут уж Надюша его облюбовала, да и впрямь, рано об этом думать.

И они с бабушкой ушли в дом.

К вечеру мы с матерью и поехали домой на мельницу. Отца дома не было, они с дедом куда-то убыли по делу. Приехав домой, мы с братом распрягли лошадь и отвели ее в стойло. Дома был накрыт стол, и мы сели пить чай. Мать стала меня расспрашивать обо всем, и особенно о происшествии, весть о котором быстро долетела до здешних мест. Я все рассказал, она внимательно выслушала и покачала головой:

- Слава Богу, что все обошлось. Мы тут все изболелись за вас.

После уборки урожая и мы получили причитающуюся часть - на нашу долю выпал целый вагон семечек. С этим вагоном мой отец отправился в Ташкент, где товар был в цене.

По прибытии из Ташкента дед созвали всех сыновей на семейное совещание. Дядя Ваня как раз к тому времени закончил военную службу, проведя четыре года в Корее, и вернулся домой.

Речь шла о дальнейшем совместном ведении дел. Выслушав всех, дед изложил свою волю. Мельницу было решено отдать в управление моему отцу Михаилу, старшему над братьям Павлом и Петром, а Ивану была поручена закупка зерна и торговля мукой на базаре. Для продажи муки дед арендовал лавку на базаре, и меня назначили в помощники к дяде Ване. При мельнице тоже имелось небольшое помещение, где мы могли продавать муку и отруби. Так что мне приходилось торговать и на базаре, и дома.

На мельнице, помимо братьев отца, работали родной брат моей матери Артем Елизаров со своим сыном Иваном, и Федор Филимонов. Все они жили недалеко от нас.

У Филимонова был сын Яшка, и в ту пору я водил с ним дружбу. Правда, был он очень взбалмошным и падким на всякие проделки и никого не боялся - ни мать, ни отца. Да и отец его мало уделял внимания сыну, и тот рос дикой порослью. Как-то раз его решили отдать учиться сапожному ремеслу, чтобы как-то оторвать от улицы и привлечь к полезному делу. Но он ненадолго задержался в мастерской и убежал при первой подвернувшейся возможности.

За его необузданный нрав и проказы моя мать его недолюбливала и всегда старалась меня удержать от его компании.

- Вот ты не прислушиваешься к моим словам, а он и вовсе от рук отбился. Мать свою не слушает, отец пьяница, ни к чему его не приучает. От учебы он убежал, не захотел учиться, жаль ему с улицей расставаться, привык там собак гонять. А ведь такая жизнь до добра не доведет.

Жили они бедно, моя мать иногда их навещала и приносила что-нибудь поесть. Яшкина мать часто болела и жаловалась на мужа и непутевого сына, на острую нужду и

13

жалость к своей пятилетней дочке Кате. В скорости она совсем слегла и больше уже не встала.

После смерти матери Яшку определили в кузню к кустарю Леницкому, где после трех лет обучения он худо-бедно освоил это ремесло. Но до этого он продолжал околачиваться при мельнице и откровенно бездельничать.

Теперь мне понятны те заботливые предостережения матери, но тогда, в молодости я не придавал особого значения ее словам. Подспудно я чувствовал, что хорошо, а что плохо, но не всегда прислушивался к своему внутреннему голосу.

Яшка частенько бывал у нас дома. И как-то раз он увидел, как моя старшая сестра Катя складывала серебряные пятаки и старинные абазы (грузинская серебряная монета, эквивалент 20 копеек) в свою круглую шкатулку, напоминающую подушечку. Монетки и абазы ей доставались от отца, который ее любил и часто жаловал.

Эту шкатулку она держала в верхнем ящике комода, который запирался на ключ. А Яшка это заметил и, видно, намотал на ус. Я и сам раньше видел, как сестра откладывает деньги в шкатулку, но дальше наблюдений мысли у меня не шли.

Как я упоминал, к тому времени у нас в городе была уже построена электростанция, и появился первый трамвай. Нам, ребятишкам, было очень заманчиво прокатиться на этом чуде техники. За проезд на сидячих местах тогда брали 5 копеек, а на передней площадке можно было прокатиться всего за 3 копейки, но и таких денег у нас не было. И мы все думали-гадали, как бы осуществить свою мечту. К матери обратиться - будет расспрашивать, зачем деньги потребовались, и затею не одобрит. А больше и негде. И эту мысль из головы я выкинул.

И надо было так статься, что Яшка соблазнил меня на тот довольно безрассудный и низкий поступок. Он надолго отложился в моей памяти немым укором.

Как-то Яшка пришел к нам, а кроме меня дома никого не было. Мать и сестры куда-то ушли, Павлик пропадал на Тереке.

Яшка зашел в комнату, оглянулся по сторонам и вдруг предложил мне:

- А давай вытряхнем из Катькиной шкатулки немного денег, и на трамвае прокатимся.

Я усомнился в такой возможности, поскольку комод был заперт. Но он так уверенно стал убеждать меня, что сможет незаметно проникнуть в него, и никто об этом не узнает, что я, поколебавшись, согласился. Он взял ножницы, просунул лезвие в прорезь замка и слегка повернул его там. Раздался легкий щелчок, и ящик открылся. Я бы никогда не додумался бы до этого, но он на такие дела был ловким.

Он достал шкатулку, опрокинул ее и вытряхнул из прорези деньги в шапку – выпало десятка два пятаков и один абаз Александровский. Насчитали мы почти полтора рубля добычи. Шкатулку положили на место, ящик закрыли, а деньги Яшка забрал с собой и ушел.

На следующий день мы, как было задумано, отправились в город кататься на трамвае. Прокатились на славу, Яшка к тому же купил каких-то конфет, и мы, довольные, направились из города домой. Светило солнце, и настроение наше ничто не омрачало.

На подходе к деревянному мосту через Терек мой приятель решил посчитать, сколько осталось денег. Я остановился рядом, и стал ему помогать. И надо же такому случиться – в это время мой отец направлялся в город по делу. Он увидел нас и подошел. Мы были увлечены подсчетом, не заметили его, и он застал нас за этим занятием врасплох. Когда я его увидел - у меня сразу же мороз по коже пошел.

- Это откуда у вас деньги взялись? – спрашивает он строго.

Мы молчим в замешательстве, и по его лицу видно, что у него появляется определенное подозрение.

Он протянул руку, мы отдали ему деньги и понуро пошли домой, как было велено. Но по домам не разбрелись и, в предчувствии возможной взбучки, остались с товарищами на

14

улице и заигрались с ними до самого вечера, надеясь, что как-нибудь все само собой обойдется.

К тому времени отец уже вернулся домой и поведал обо всем матери. Мать послала за нами Павлика. Я поинтересовался у него, дома ли бабушка, но выяснилось, что ее у нас не было. И я понял, что теперь мне точно достанется.

Пришли в дом, я молча заглянул в комнату. Мать сурово посмотрела на нас и говорит:

- Это вот этот жулик тебя соблазняет. Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты с ним не играл, а ты никак не можешь отстать от него. Покататься захотели! Вот теперь расплачивайтесь!

Тут в комнату зашли мой отец и дядя Федор – Яшкин отец. У моего отца в руке был кнут, которым погоняют лошадей. Отец стал допрашивать меня, как дело было и кто виновник всего этого. Я все рассказал, не скрывая Яшкину роль зачинщика, хотя на самом деле виноваты были мы оба. Тогда он размахивается кнутом и давай меня стегать, а я отворачиваюсь от него и кричу что есть силы от жгучей боли в спине и пытаюсь закрыться. А он стегает и приговаривает - будешь знать и помнить, за что тебя бьют.

Отстегал он меня довольно прилично, остановился и передал кнут Федору. Тот начал охаживать кнутом Яшку. А я выскочил из комнаты на мельницу и забился под колесо. Лежу в мякине и плачу, спина горит от побоев. Матери, конечно, жалко меня было, хотя она понимала, что надо мне дать, может быть, не такой суровый, но все же урок.

Через некоторое время мать с сестрой видят, что меня все нет, и решили пойти на мои поиски. Зашли на мельницу, мать спросила дядю Артема:

- Ты не видел ли сынку?

Он покачал головой в ответ. Тогда мать поведала ему, что случилось, и дядя Артем стал меня звать. Я лежу молча, не отзываюсь. Под колесами темно и ничего не видно. И они пошли меня искать по всей мельнице. Я слышу, что, вроде бы, мать плачет, а сестра Поля зовет меня: «Санька!!! Санька!!!» И найти не могут.

Заходит отец на мельницу, дядя Артем встречает его словами:

- Не знал я, а то не дал бы тебе так бить его. Теперь он, с перепуга, мог под колесо забиться.

И дядя Артем с электрическим фонарем полез под колесо, посветил по сторонам и увидел меня.

- Вот он, здесь!

Мать обрадовалась, что я жив, и позвала меня домой.

- Пойдем, отец тебя больше не тронет.

Она взяла меня за руку и повела в комнату. Отца там не было. Мать сняла с меня рубашку, увидела, что у меня вся спина в рубцах и заплакала:

- Разве можно так бить! Это только скотину так стегают.

Затем она чем-то смазала мне спину, ругая отца, и предложила мне чай. Я был в подавленном состоянии, сослался на отсутствие аппетита и лег спать.

Яшка дома не ночевал, убежал на Молоканку. Не найдя лучшего прибежища, он забрался под амбар в доме нашего деда, спрятался там рядом с птицей и затих. Слегка потревоженные куры покудахтали немного, и вскоре все заснули.

Рано утром бабушка, как заведено, вышла во двор покормить птицу. Подошла к амбару, подзывает курочек и насыпает им корм. Услышав бабушкин зов, Яшка проснулся, заворочался и стал кряхтеть. Птицы, почувствовав присутствие чего-то большого и стонущего рядом с собой, с кудахтаньем кинулись из-под амбара. А бабушка решила, что их потревожила соседская собака, заглянула под амбар с палкой и, к своему изумлению, увидела там Яшку.

- Ты чего туда залез, пострел?

15

Он вылез оттуда и, не сказав ни слова, убежал.

Вскоре бабушка все узнала сама. При встрече она меня стала ругать и потребовала, чтобы я больше с Яшкой не водился.

- Он тебя до лихого дела доведет.

По поводу отца она тоже сильно сокрушалась за то, что мне крепко от него досталось. Но я этот урок запомнил навсегда.

Мельница, тем временем, работала под управлением моего отца. Поначалу все было сравнительно неплохо, но постепенно дела стали идти не совсем так, как задумывалось. Отец часто оставался недоволен братьями, особенно Петром, так как тот грешил выпивкой. Что-нибудь продаст, на эти деньги купит араку (осетинскую водку) и напьется. Другие работники тоже порой не гнушались этим делом.

Я часто находил в мешках спрятанные бутылки с аракой и выкидывал их с верхнего этажа в водяное колесо. Араку стали прятать в другие места, но разве от меня что-нибудь скроешь на мельнице, которую я знал, как свои пять пальцев. Мама меня за это хвалила, но когда дядьки узнавали, что это моих рук дело, меня сильно ругали, и иногда мне от них доставалось.

Мельница работала круглые сутки в три смены, и когда приходила очередь работать отцу, он все чаще ставил меня вместо себя, потому что я тоже неплохо освоился с обязанностями мукомольного дела. Отец мне во всем доверял, и работал я всегда с дядей Артемом, напарником отца.

Я научился хорошо разбираться в особенностях работы всех мельничных механизмов - мукомольных станков, обоечной машины, использующейся для очистки пшеницы, и даже справлялся рассевной машиной, которая по тем временам была весьма сложной. Благодаря этой машине у нас был собственный рассев, мы делали муку трех сортов и даже имели свое клеймо, и при случае могли изготовить пасхальную муку высших сортов.

Из-за участившихся ссор с Петром отец стал просить дедушку поручить ему какое-нибудь другое дело.

- Я с ними работать не могу, они моих распоряжений совсем не слушаются, особенно Петр.

Пойдя навстречу этой просьбе, дед убрал Петра с мельницы, а отцу было велено торговать мукой на рынке. Но даже после ухода Петра дела у отца не наладились, теперь у его уже не устраивали отношения с Павлом. Отец становился резок и грубым в разговорах с братьями, и по этой причине сам все чаще стал прикладываться к бутылке. Одновременно с этим участились и скандалы в доме - с матерью и с нами. По трезвости он был человек деловой, а как выпивал, терял контроль над собой, становился нетерпимым и раздражительным.

Дед его уговаривал и даже в сердцах давал ему оплеуху, но и это результатов не приносило. Такое положение дел плохо сказывалось на работе мельницы, и наше хозяйство постепенно стало приходить в упадок.

Когда стало ясно, что у деда с сыновьями, особенно с моим отцом, толку не выходит, он решился продать мельницу и разделить все нажитое между сыновьями. Нам всем было жаль расставаться с мельницей, но, видно, другого выхода не оставалось.

- Жаль мне, что вы не можете жить и работать вместе, но раз так, то быть по сему – живите, как хотите, а нас с матерью оставьте в покое – нам уже недолго осталось.

В результате раздела имущества отцу, который прежде пользовался у деда наибольшим уважением, достался старый дом на Редантской улице, где было молоканское собрание. Кроме того, в нашем распоряжении осталась линейка с лошадью и корова. Остальным братьям был завещан дом деда и примыкающий к нему сад.

16

Сад был всегда под присмотром дяди Вани, младшего из братьев, и сад этот особо славился своими яблоневыми и грушевыми деревьями. Когда я приходил к бабушке, она мне всегда давала ключ от садовой калитки, и просила поменьше водить туда своих друзей. Она знала, что я часто брал их с собой – наши яблоки и, особенно, груши были на редкость вкусны - и она относилась к этому довольно ревниво.

Еще до продажи нашей мельницы сестру Катю выдали замуж за Алексея Мещерякова. У Мещеряковых тоже была мельница на Сухом русле, неподалеку от нашей. Хотя эта мельница была деревянная и с одним вальцовым станком, она неплохо кормила семью, и жили они довольно сносно. У Алексея был младший брат моего возраста Иван, с которым я дружил и часто ходил к ним в гости. Во время войны он ушел на фронт и в 1915 году пропал без вести.

После продажи мельницы и распределения имущества дед решил съездить на свою родину. Он чувствовал, что это, возможно, была его последнее поездка. Путешествие продлилось около двух месяцев, за это время он повидал своих родных и знакомых, и его везде встречали с почтением и оказывали знаки внимания.

Когда он возвратился домой, то увидел, что хозяйство по-прежнему в упадке, и его сыновья живут в раздоре и совсем не так, как ему хотелось. Для него, конечно, это было тяжелым ударом - потерять сколоченное годами состояние и быть свидетелем непутевой жизни своих наследников. Такое положение дел его сильно тяготило, он впадал в хандру и неделями не выходил из дома. Вскоре он слег, несколько дней проболел и скоропостижно скончался. Это случилось в 1908 году, когда ему было 76 лет.

Отец мой же продолжал выпивать и, приходя домой, ругал нас, как будто мы были во всем виноваты. Мне уже исполнилось 16 лет, а я еще не был выучен ни какому ремеслу. Навыки работы на мельнице были не востребованы, дом требовал ухода, и кормить меня даром никто особо не собирался, да и, собственно, было особо не на что.

Мать предложила мне поступить учиться куда-нибудь и одновременно работать, чтобы я стал самостоятельным человеком. Вскоре она подыскала мне работу приказчика в шорно-сапожный магазин на Грозненской улице, которым владел Морозов Григорий Ефимович. Там я прослужил чуть менее года и уволился, потому что работа мне по душе не пришлась, а про зарплату свою я даже и не знал - за меня её получала мать.

После первого неудачного опыта я поступил в столярную мастерскую к мебельщику Лазареву Николаю Никитичу. Мастерская находилась на Сухом русле, за мостом, ниже по течению Терека. Кроме меня в учениках там были еще два грузина, один осетин и один русский. Скоро я сошелся с ними, и за три неполных года обучения даже научился неплохо разговаривать по-грузински.

Хозяин был неплохой, кормили нас весьма прилично, и учеба давалась мне легко. Время в мастерской пролетало незаметно, работа мне нравилась, и за свой труд нам даже причитались какие–то деньги – около двадцати рублей в год.

А мой младший брат стал заниматься извозом на линейке, и деньги отдавал отцу, которые тот успешно пропивал. Я видел, что Павлику это занятие не подходит, и настоял на том, чтобы тот тоже взялся за учебу. Он определился учеником в слесарную мастерскую, а я старался поддерживать его, давая деньги на питание. Через два он выучился этой специальности и вышел в дело.

Отец тем временем нанялся подсобным на мельницу, где когда-то сам был хозяином. При этом он не переставал выпивать, и работник из него был неважный. Это сильно угнетало мать. Она стала часто болеть, и подолгу не вставала с кровати, не чувствуя сил. Немного успокаивало мать лишь то, что у меня дела шли неплохо, и я уже почти освоил новое ремесло. К нам часто заходила бабушка проведать мать. Но силы ее были

17

подорваны, и какой-то недуг окончательно свел в постель. Она с тех пор больше не вставала и умерла в 1911 году.

После смерти матери отец, не имея особой нужды в линейке и лошади, продал их и деньги пустил по ветру. Мы с братом на отца совсем не надеялись и могли уже жить самостоятельно. Хуже всех в семье без матери приходилось младшей сестре Пелагее, и она попеременно жила у своих старших замужних сестер Екатерины или Полины.

Когда закончился полный курс обучения, хозяин поручил мне сделать самостоятельно несколько гардеробов для оценки моего мастерства. Я весьма старательно подошел к заданию, и мои изделия были высоко оценены - хозяин заплатил за них целых 25 рублей за пару – немалые по тем временам деньги. Это были мои первые трудовые деньги. И тогда я понял, что теперь могу самостоятельно зарабатывать себе на жизнь.

Кроме этой получки мне причитались деньги за три года обучения, и на них было решено приобрести у хозяина комод, зеркало и два стула. Мебель в тот момент нам очень пригодилась в качестве приданного для моей сестры Пелагеи, которую выдавали замуж за Павла Беглецова.

В 1913 году я с товарищем по работе уехал на заработки в Грозный. Там был спрос на простую крестьянскую мебель, которая хорошо продавалась на местной ярмарке.

Работали мы в мастерской мебельных дел мастера Марфутина Григория Павловича. В мастерской я проработал больше года. Заказов было много, и за это время я смог приодеться и скопил небольшую сумму.

Хозяин во всем шел мне навстречу, уважал меня за усердие и отмечал мою сметливость. Он предложил мне открыть свою мастерскую, так как видел во мне неплохую хозяйскую хватку, и даже обещал помочь в этом деле. Я согласился с его доводами, снял себе помещение на Кабардинской улице, около базара, взял к себе ученика, закупил лесоматериал и стал принимать заказы.

Вскоре работы заметно прибавилось, я перестал справляться, и нуждался в помощнике. Тогда я вспомнил про своего старого товарища по работе Николая Рогозина, и пригласил его из Владикавказа. Он приехал, ознакомился с ситуацией, и ему у меня понравилось. Заработок его устроил, и мы стали работать вместе. Заказов прибывало, и я уже стал планировать новое расширение. Но, к сожалению, мои планы нарушились из-за начавшейся в 1914 году войны. Мне пришлось все распродать, распрощаться с друзьями и уехать домой.

Прибыв во Владикавказ, сразу же возле вокзала я встретил нескольких товарищей, провожавших приятеля в армию и бывших уже навеселе. Они стали тянуть меня в соседний подвал угоститься с ними, хотя знали, что я не был охотником на такие вещи. Я вынужден был задержаться ненадолго, и, пообещав посидеть с ними в другой раз, простился и направился домой. Но тут, как на грех, навстречу мне попались знакомые барышни, которые меня узнали не сразу, а признав, долго удерживали многочисленными расспросами. Я был одет в темно-синий костюм, при галстуке, и на мне были лаковые туфли. Видимо, это произвело на них особое впечатление. Мне было немного лестно оказаться в центре женского внимания, но видя их явное нежелание расставаться со мной, пообещал новую встречу, извинился и заспешил домой. С этими задержками я потратил на дорогу почти четыре часа.

Придя на Молоканку, первым делом я заглянул в дом к бабушке. На пороге дома я столкнулся двоюродной сестрой Катюшей Мастюгиной. Она обрадовалась нашей встрече, расцеловала меня прямо на лестнице и кинулась в дом.

- Бабушка, твой любимый внук приехал! – крикнула она бабушке и которая была в доме.

18

Для бабушки мой приезд тоже оказался неожиданным сюрпризом. Она обхватила меня руками и буквально повисла на мне. Не в силах произнести слова, она расплакалась, и мы долго стояли, обнявшись. Я постарался ее успокоить и усадил на стул.

Вскоре пришли тетя Маня с тетей Таня и стали расспрашивать меня о моей жизни в Грозном. А бабушка на меня никак не могла наглядеться и все вспоминала мать. И тут она неожиданно завела разговор о моей женитьбе.

- Ваш дом совсем беспризорным стал, и мне уже не под силу ходить туда и смотреть за ним. Отец твой работает на где-то мельнице, пить не бросил, Павлик тоже редко появляется, а дом в запустении.

Тетки тоже подхватили эту тему. Они как будто не придавали значения тому, что время было уже военное, и я числился ополченцем первого разряд.

- Хорошо, что пока меня еще не призывают на войну, а если скоро заберут - как же останется лавка с товаром? Не время мне сейчас жениться.

Все замолчали и, подумав, согласились с этим.

По возвращении на родину я увидел, что жизнь в городе существенно изменилась, перейдя с мирного на военный лад. Шла мобилизация, из ресторанов доносились патриотические гимны, по улицам ходили компании подвыпивших парней с песней «Последний нынешний денечек».

Из моих близких первым на войну забрали дядю Ваню. До меня очередь все не доходила.

Наступил новый год, война набирала обороты, и волны мобилизации следовали одна за другой. Наконец, летом 1915 года наступила и моя пора встать в ряды ополчения.

Сбор ополченцев моего призыва был назначен на 26 августа. Пришел час нашего расставания с родными и близкими, с городом детства и юности и с привычными очертаниями Кавказских гор.

Нашу партию направляли в Дагестан на формирование. На перроне мы распрощались с родственниками и друзьями - проводы были трогательными и щемящими сердце. Нас разместили в красных товарных вагонах, и эшелон тронулся. Провожающие замахали нам белыми платочками, а мы сорвали с голов фуражки и замахали им в ответ. Перрон скрылся за поворотом дороги, и под наши песни поезд стал набирать скорость.

Прибыв в Петровск, стоящий на берегу Каспия, мы выгрузились из вагонов и по верхней дороге направились в местные казармы. Вскоре нам подали военные фуры, мы погрузили в них наши вещи и походным строем тронулись в город Темир-Хан-Шура (ныне Буйнакск), отстоявший от Петровска на 45 км. Так началась наша походная жизнь.

Мы двигались по хорошо укатанной дороге в западном направлении, стояла теплая и ясная погода. Это был все тот же Кавказ, но привычных нашему взору гор здесь не наблюдалось.

Путь наш пролегал через холмы, курганы и небольшие овраги. Впрочем, они не представляли для нас больших препятствий, и на пересыльный пункт в Темир-Хан-Шуре мы пришли уже на следующий день. Здесь нас временно разбили на подразделения, и через три дня основная часть прибывших отправилась в Гуниб, еще несколько человек проследовали в Ботлих, а наша команда численностью в 125 человек была направлена в укрепление Хунзах, известного со времен Кавказской войны как Аранинская крепость.

Путь до Хунзаха занял десять дней, и за это время мы прошли сотни две верст. Много интересного довелось нам увидеть по дороге – и причудливые горы, и глубокие ущелья, и быстрые речки. Изредка нам попадались убогие горные селения и диковатого вида местные жители.

19

Крепость Хунзах

Село Арани Башня

Прибыв в Хунзах, первую ночь мы провели круглой башне недалеко от казарм. На следующий день нас повели в баню, а после помывки нам выдали белье и военное обмундирование. С этого дня из ополченцев мы превратились в солдаты.

Нас разбили поротно и определили помещения в казармах. Казармы, довольно просторные, были обнесены крепостной стеной с бойницами. Стена образовывала огромный кольцеобразный двор, и кроме казарм внутри крепости находилась башня с бойницами, предназначенная для хранения арсенала, здесь же была церковь и хозяйственные постройки. Недалеко от крепости располагалось селение Арани, в котором жили лезгины.

Глядя на местных жителей, складывалось впечатление, что это были дикари в человеческом обличии - до того непривычным было их поведение и повадки. Лезгинские

20

женщины очень боялись русских солдат, и при встрече с нами всегда прятали свои лица в чадру, из-под которой тревожно выглядывали их черные глаза, и остальное было скрыто.

Окрестный вид был впечатляющий и захватывающий. Село окружали высокие горы, рядом с крепостью был крутой обрыв с живописным водопадом. Поблизости с этой пропастью находился наш пороховой погреб. Подойдешь, глянешь вниз, с обрыва – сердце замирает, и мороз идет по коже.

На следующий день, после выдачи солдатского обмундирования, нас построили и повели в крепостную церковь. Там мы приняли присягу на верность царю и отечеству, и с этого дня пошло наше обучение воинской дисциплине и строевой выправке. Можно честно признаться, что муштровка эта была довольно суровой, но при этом кормили нас неплохо, и обижаться на свое положение особо не приходилось.

Строевая подготовка и обучение боевым приемам здесь продолжалась ровно полтора месяца. В октябре 1915 года пришел приказ на отправку нас на Турецкий фронт.

Нас построили нас во дворе, без оружия, пришел священник со своей кафедрой, отслужил молебен, окропил нас святой водой на дорогу и осенил крестом. После службы на середину плаца вышел наш командир, произнес речь о положении на фронте и о том, куда и зачем мы направляемся. Он закончил речь призывом, мы, как один, закричали «Ура», затем прозвучала команда: «С Богом, шагом марш!», заиграла оркестр, и мы строем прошли через открытые ворота и покинули крепость.

Обученные строевой выправке и походному маршу, мы стройной колонной направились по знакомой нам дороге в сторону Петровска. Путь наш в этот раз занял всего шесть суток. В Петровск также стекались другие солдатские подразделения, и здесь мне довелось встретиться со своими землями из Владикавказа.

- Значит, поедем вместе турка громить, - оживленно обсуждали мы при встрече.

Через три дня мы приступили к погрузке в вагоны воинского эшелона. Формирование состава шло целый день, и поздно вечером он, наконец, тронулся в путь. Началась наша весёлая вагонная жизнь. Откуда-то появились спиртные напитки, припасенные бывалыми бойцами, зазвучали песни, замелькали игральные карты. Смотришь - в углу, на лавке, завязалась азартная схватка в «Очко». На кону целый ворох денег - не иначе, как аферисты нашли своих очередных жертв.

Позже мне приходилось не раз наблюдать их ловкую работу. Есть такие специалисты по части карт, которые, якобы в поисках своей части, перемещаются с одного фронта на другой и прибиваются к воинским эшелонам. Мы их называли «фронтовые лётчики». Работали они, как правило, группами, играли осторожно, и если кто замечал их трюки, тому бывало несдобровать. Могли избить, обобрать и, чего доброго, выбросить на ходу из поезда.

Так, песнями и приключениями, продолжали мы свой путь вдоль берега Каспийского моря. В Баку мы прибыли рано утром и простояли мы там целый день. А ночью наш эшелон снова двинулся, и веселье продолжилось - складывалось такое впечатление, как мы будто едем на свадьбу.

На следующие сутки мы подъехали к Тифлису. Был поздний вечер, и город, на удивление, был залит ярким электрическим светом. Наш эшелон остановился на станции Навтлуги (Тифлис-узловая), и здесь мы простояли целые сутки. Некоторым, и мне в их числе, даже довелось на следующий день побывать в городе. К вечеру мы вернулись в поезд, прозвучал сигнал на отправление, и мы основа тронулись в путь в сторону Елизавет-поля (ныне Кировокан).

Погода была пасмурная, но не холодная, а дорога была относительно ровная, без больших перепадов. После Елизавет-поля появились холмы, путь стал петлять, и на подъезде к Сарыкамышу стали появляться небольшие горы. Похолодало, пошел снег.

21

Мы выгрузились на станции, построились и проследовали на пересыльный пункт. Местность вокруг уже напоминала о близости военных действий, то тут, то там встречались группы солдат, проезжали военные автомашины, перевозились пушки и другое вооружение.

На пересыльном пункте нас разместили в нехитрых землянках, которые неожиданно оказались довольно теплыми. С этого момента началась наша окопная жизнь.

На следующий день нас разбили по частям, построили и направили на передовую. Я и несколько моих попутчиков были зачислены в 542-ю пешую Казанскую дружину. Мы проследовали в место расположения части горной тропой, продвигаясь наверх цепочкой. Снега здесь уже было порядочно, а одеты мы были довольно легко. Дорога поднималась в гору, и она заняла у нас около двух часов.

Штаб нашей части располагался невдалеке от турецкой деревушки Эшак-Аляс. Прибыв в распоряжение части, мы построились, и некоторое время мы провели в ожидании. Затем из штаба вышел полковник Капацинский, небольшого роста офицер в очках, последовала команда «Смирно!» и он поздоровался с нами:

- Здорово, братцы!

Мы ответили на приветствие:

- Здравия желаем, ваше высокоблагородие!

- Вольно!

Полковник произнес небольшую приветственную речь, поведав о том, куда мы прибыли и что должны выполнять. По части противника он сказал, что мы ещё не нюхали турецкого пороха, что пахнет он плохо, но турка бояться нечего. От русского солдата, тем более от вас, «кавказских орлов», он всегда бежал и сейчас тоже убежит.

Далее нас ждала теплая крестьянская баня, после которой нам выдали новое бельё, суконные гимнастерки, брюки, полушубки, шинели, шапки, сапоги, валенки, перчатки – словом, все, необходимое солдату для местных условий. Получили мы и трехлинейные винтовки, по 250 штук патронов и вещевые сумки. Меня зачислили во второй взвод и назначили командиром отделения.

В эту же ночь наша полурота вышла в сторожевое охранение. Мы вереницей поднялись в гору, и, прибыв на место, построились вдоль окопа. Наш караульный начальник скомандовал «Смирно!», принял рапорт от подсменного и стал разводить нас по постам.

Мне достался «секрет» за окопом, в овраге. Разводящий дал мне указания по несению караула и скрылся в темноте. Я остался один и стал вести наблюдение за неприятелем, вглядываясь в темноту в направлении турецких позиций.

В первые мгновения пребывания на посту меня одолела непривычная робость. Замечаю впереди какой-нибудь подозрительный предмет, вглядываюсь в него, и мне начинает казаться, что тот приближается ко мне. Позже я понял, что это всего лишь обман зрения, для борьбы с которым не следует долго задерживать взгляд на одном и том же объекте.

На посту мы стояли по два часа, нас меняли, и мы возвращались в окопы. Там же, в окопах, были устроены блиндажи-укрытия, в которых разводился небольшой костер, и мы грелись рядом с ним.

22

Часто, перед рассветом, турки давали знать о себе, выбрасывая осветительную ракету, и производили редкие выстрелы в нашу сторону. Неприятельские позиции были километрах в трех от нас, и проходили через горный хребет. Я замечал иногда, как турецкие солдаты перемещаются где-то вдалеке, и они казались мне похожими на муравьев. Мы их не беспокоили стрельбой или вылазками, и так проходили дни за днями.

Погода в те дни стояла довольно морозная. В солнечные часы и при ветре, дующем почти постоянно, было весьма затруднительно всматриваться в неприятельские позиции невооруженным взглядом. В такие дни нам выдали защитные очки и снабжали карманными грелками – довольно маленькие, они хорошо согревали нам руки.

В таком обоюдном выжидании мы простояли на этих позициях почти до Рождества. Вскоре прошел слух, что нам предстоит наступление. И действительно, перед самыми праздниками начались боевые приготовления, и вечером 24 декабря наша Казанская дружина выстроилась по команде на относительно ровном участке склона неподалеку от землянок. Перед строем появился полковой батюшка со своей кафедрой, отслужил молебен «На святой подвиг», окропил всех нас святой водой и завершил службу словами:

- Ну, братцы, с богом!

После этого полковник довел до нас приказ о наступлении, и последовала команда «Разойтись!».

Наш ротный командир подпоручик Мунин подошел к своим бойцам.

- Ну что, ребята, пойдем турецкий порох нюхать! И будет турок от нас бежать так, что мы его не догоним. Ведь он сейчас замерз в горах, и не думает, что мы к нему в гости собрались!

Подпоручик был казак, родом с Кубани, и к нам очень хорошо относился – любил пошутить, по душам поговорить и песню с нами затянуть. Впоследствии мы с ним прошли вплоть до самого Эрзинджана. Он участвовал с нами во всех боях и всегда был впереди. Во время штурма фортов под Эрзурумом была жаркая артиллерийская и оружейная перестрелка с обеих сторон. Турецкая пуля попала прямо в прицельную рамку его карабина и расщепила ему большой палец на левой руке. Рана была небольшая, и в госпиталь идти он отказался и остался в строю.

Вскоре после оживленного обсуждения наших перспектив с ротным раздалась команда: «Становись!», и мы снова заняли свои места. Вышел полковник и сообщил нам, что мы выступаем ровно в час ночи, и после ужина нас снабдят галетами и консервами. В таких случаях нам выдавали галеты «Хуторок», и хотя они были невзрачные и серые с виду, вкус имели неплохой.

Мы поужинали, выпили чай и разошлись. Отдыхали каждый по-своему - кто лежал, свернувшись с винтовкой, обняв её, кто сидел и думал думушку, вспоминал своих родных

23

и гадал – будет ли жив, или суждено ему быть убитым, и будет он лежать, заносимый снегом, а родные будут напрасно ожидать его возвращения.

Я, как командир отделения, был занят распределением фуража - консервов и галет, и поэтому вздремнуть мне так и не удалось.

Около часа ночи труба заиграла «Сбор», и солдаты стали выбираться из землянок. Мы заняли строевой порядок, полковник объехал строй верхом на лошади и скомандовал:

- С богом, шагом марш!

Вперед выдвинулись наши разведчики в белом снаряжении, за ними потянулась первая, потом вторая и за ними - остальные роты. Вскоре мы разделились и стали двигаться в четырех направлениях, не теряя друг друга из вида. Правее нас двигался Елисаветинский полк, а слева шел Екатериноградский дисциплинарный батальон. В этом батальоне служили, в основном, дезертиры и солдаты из заключенных - уголовные и политические. Некоторые из них были отчаянными сорви-головами, и их часто бросали первыми в прорыв.

Турки вели себя, на удивление, спокойно, и ничем не выдавали своего присутствия. По всей вероятности, они не заметили наше продвижение.

Наши разведчики проникли сквозь линию фронта и углубились в тыл противника. Стало светать. И тут мы услышали, что на горе, в районе хребта, завязалась перестрелка. Стало ясно, что разведка застала врасплох караул и атакует его посты. Одновременно с завязавшейся перестрелкой по всему фронту заговорили наши батареи, и хребет окрасился разрывами снарядов.

Последовала команда на атаку, и наши солдаты ринулись на приступ горы. Мое подразделение тоже устремились вверх, в гору, и нам без боя становилось жарко.

Со стороны турок сопротивления практически не ощущалось – они были ошеломлены артобстрелом и нашим внезапным появлением и бросили окопы. И мы практически без выстрелов заняли их позиции.

На покинутых позициях кое-где лежали убитые и раненые турки, которых в спешке не успели забрать. Здесь я впервые увидел турецких солдат. Внешне они были очень похожи на ингушей, особенно курды. Пленные выглядели довольно жалко, будто беззащитные сироты. Одеты они были очень скудно, на них были шинели темно дымчатого цвета, на голове - не то башлык скручен, не то шарф - ботинок нет, почти все в мягких кожаных поршнях. Под шинелью - телогрейка теплая, без рукавов. Все они были мрачные и суровы, я никогда не видел их оживленного, тем более веселого лица, даже впоследствии. Взгляд всегда тяжелый, давящий, особенно у курдов. Смотрит на тебя с неприкрытой ненавистью и обидой, как на личного врага, хотя видит впервые.

Когда рассвело, в окопах и землянках мы обнаружили большое количество трофеев. Мы выпили чай, закусив его сухим пайком, и приступили к дальнейшему преследованию неприятеля.

Наше относительно спокойное продвижение вперед продолжалась почти до самых подступов к Эрзуруму.

Эрзурум находился в окружении гор, как в котловане, и для его защиты в горах с разных направлений была организована система оборонительных фортов. Продвижение также осложнялась тем, что лежавший в горах глубокий снег сильно затруднял наши активные действия, и быстрый захват этих хорошо укрепленных позиций не представлялся возможным. Поэтому нам пришлось остановиться и сделать передышку для сосредоточения сил и разработки плана штурма фортов.

После разведки подступов к укреплениям и оценки обстановки командованием был разработана предстоящая операция. Штурма был назначен на один из дней конца января 2016 года.

24

В этот день, в светлое время суток, был открыт сильный артиллерийский огонь из гаубиц, и этот обстрел турецких позиций продолжался до самого вечера.

С приходом сумерек наш полк получил приказ в сопровождении разведчиков продвигаться наверх в направлении одного из фортов. Подъём был довольно тяжелым. Километра три мы двигались с частыми остановками и передышками. Турки прицельного огня пока вести не могли, а редкая и беспорядочная стрельба нас сильно не тревожила.

Когда мы преодолели приблизительно половину подъема, вверху, справа от нас, небо вдруг озарила яркая вспышка, а затем послышался сильный взрыв, похожий на раскатистый гром, и его многоголосое эхо прокатилось по окрестным горам.

Когда гром умолк, затихла также и стрельба. Было только слышно, как наша батарея продолжала вести редкий беспокоящий обстрел форта.

Для нас произошедшее было большой неожиданностью. Позже стало известно, что турки сами взорвали свои укрепления и отступили. Тогда мы этого еще не знали, но ободренные отсутствием противодействия, стали подниматься вверх быстрее.

С рассветом мы достигли турецких позиций. Хотя мы опасались, что встретим там неприятеля, на деле оказалось, что здесь его след уже простыл, и из живых остались только брошенные раненые и больные.

Нам достались богатые военные трофеи, и было их столько, что описать трудно. Но главный сюрприз ожидал нас в больших подземных казематах рядом с окопами, которыми мы решили воспользоваться и обогреться. Привычная предосторожность подсказывала, что нужно было все предварительно обследовать. Ступеньки вели вниз в подземелье, вправо и влево открывались извилистые ходы, ведущие в разные помещения. Было темно, и дорогу себе мы освещали подручными средствами - кто факелом, а кто свечкой, а кто даже артиллерийским порохом.

Обшарив все углы и не найдя ничего подозрительного, мы успокоились и принялись готовить чай. К нашему удивлению турки оставили здесь много съестного: консервы, печенье, сухари, масло и даже шампанское. Как потом оказалось, это был продовольственный склад для офицерского состава.

Вскоре наша находка стала известна начальству, нам приказали освободить казематы, и перед их входом выставили охрану. Но моё отделение перед этим все же кое-чем успело поживиться - мы даже угостились шампанским, закусили его турецкими деликатесами и кое-что прихватили с собой. Настроение было приподнятое, и в мыслях мы уже видели, как берем Эрзурум и гоним турок до самых Дарданелл и Константинополя.

После полудня заиграли сигнал «По местам! Становись!».

Мы выползли из турецких укрытий и неохотно стали занимать места в строю. Погода стояла теплая, солнечная, было похоже на пробуждение весны. Мы с большим удовольствием остались бы здесь еще на пару деньков, но тут последовала команда «Шагом марш!», и мы двинулись дальше, в западном направлении. Разведчики ушли еще накануне и находились далеко впереди.

До Эрзурума предстояло идти километров десять, и мы направились к нему, разделившись на два потока, двигаясь горными тропами через ущелья и перевалы.

Со стороны Эрзурума до нас доносился артиллерийский гул. Вдали, левее нас, вереницей шел Екатериноградский батальон, то скрываясь за горами, то опять появляясь в зоне нашей видимости. Кавалерия Гребено-Волынского казачьего полка двигалась впереди нас, и мы все время поддержали с ними связь.

Когда мы стали подходить к последнему перевалу перед Эрзурумом, впереди отчетливо стала доноситься пулеметно-ружейная стрельба.

С верхушки горы, на перевале, перед нами открылись окрестности Эрзурума. Мы также увидели, что турки заняли позиции на небольшом бугре вдоль шоссейной дороги,

25

ведущей в город, и готовились оказать сопротивление продвижению наших войск. Этим они прикрывали отход основных сил Турецкой армии в более укрепленное место. Нам поступил приказ атаковать эти позиции.

Мы развернулись в широкую цепь, по команде поднялись и, миновав лощину, устремились вверх, на бугор, стараясь передвигаться короткими перебежками и укрываться за большими камнями. Вокруг свистели пули, с нашей стороны появились убитые и раненые, но мы продолжали свое продвижение в гору.

На левом фланге была слышна особо сильная стрельба - там отчаянные Екатериноградцы уже прорывали цепь неприятеля и отрезали его от дороги. И тут появилась наша кавалерия, которая по открывшейся дороге налетела на турецкие позиции и стала сминать их сопротивление. Турки выскакивали из окопов и бросались врассыпную, но и здесь их настигали кавалеристы и рубили неприятеля налево и направо.

Когда турки были полностью отрезаны от дороги, их сопротивление быстро угасло, они стали бросать оружие и сдаваться. Мы продолжали продвигаться вверх, и когда достигли турецких позиций со своей стороны, увидели оставленные окопы с телами убитых и раненных. На остальных рубежах обороны турки, почувствовав окружение и осознав бесполезность сопротивления, также стали складывать оружие в кучи и с поднятыми руками спускаться к дороге. Стрельба повсеместно стала утихать, и бугор был быстро очищен от неприятеля. Наше подразделение осталась на занятых позициях в ожидании дальнейших распоряжений.

Пленных согнали на дорогу - только на нашем участке их оказалось более 5-ти тысяч. Затем всех построили и повели в сторону Эрзурума, а нам был дан приказ спуститься к шоссейной дороге.

Время подходило к вечеру, но солнце ещё не скрылось за горами. Мы спустились вниз, и, в ожидании дальнейших распоряжений, провели у дороги около получаса.

Наконец, прискакал наш полковник на лошади и дал команду построиться. Через несколько минут к нашему строю подъехал легковой автомобиль, полковник дал команду «Смирно!» и направился к машине. Из нее появился командующий 1-м Кавказским армейским корпусом генерал Калитин в сопровождении своего адъютанта. Полковник отдал ему рапорт, генерал развернулся к нам и поблагодарил нас за отвагу и героизм, проявленные при взятии неприступной крепости Эрзерум.

«Ура!» - разнеслось по нашим рядам в ответ, и генерал сообщил, что мы можем направиться на отдых в Эрзурум, сел в машину и уехал в сторону города.

26

Для нас это было радостной неожиданностью. Оркестр заиграл марш, и мы тоже тронулись по шоссе в сторону Эрзурума.

Эрзурум представлял собой довольно большое старинное поселение, в центре которого находилась городская крепость. Она была обнесена двойным высоким валом высотой около десяти метров. Наружная отвесная сторона вала была выложена камнем, а наверху были установлены замаскированные и защищенные орудия. Вход в крепость осуществлялся с разных сторон через большие железные ворота, называвшиеся Карскими, Трапезунскими, Эрзинджанскими и Тебризскими - по названию направлений.

С наступлением сумерек мы вошли в крепость через Эрзинджански ворота и остановились около большого здания. В нем уже были приготовлены помещения с нарами, и весь наш батальон расположился здесь, как дома. После долгой окопной жизни здешние условия показались нам какой-то неведомой барской роскошью. Для нас был устроен хороший ужин, откуда-то появился припасенный трофейный коньяк, и после сытой трапезы мы устроились на нарах и проспали до самого утра.

В полдень следующих суток нас построили на большой площади, прилегающей к зданию. К нам присоединились другие части, хватило места и кавалерия. Над нами развевались полковые знамена, на солнце сверкала надраенная медь оркестра, и по всему чувствовалось, что ожидается прибытие высокого начальства. Так оно и произошло.

Прозвучала команда «Смирно!», грянул оркестр, и на площадь выехали легковые машины. Они остановились перед строем, и из машин стало выходить начальство самого высокого ранга. К нам прибыл главнокомандующий войсками Кавказского фронта великий князь Николай Николаевич со свитой. Он созвал всех командиров и отдал им какое-то распоряжение, те быстро вернулись на свои места и встали напротив своих частей. Фельдфебели и взводные стали выкрикивать фамилии, названные выходили из строя на десять шагов и выстраивались в одну шеренгу, лицом к строю.

Я сразу понял, что предстоит награждение, но никак не предполагал, что окажусь в числе награждаемых. И вдруг я услышал свою фамилию. Я вышел из строя и присоединился к шеренге отличившихся. Таких в нашем полку оказалось около двух сотен.

Подали команду:

- Смирно! Слушай! На крааа-ул!

Грянул оркестр, и великий князь со свитой двинулся вдоль строя. Около каждой части он останавливался и здоровался. Затем проходил к наградной шеренге и лично вручал знаки отличия каждому, кто в ней стоял.

Дошла очередь и до меня. В какой-то момент я представил себе - а вдруг меня что-либо спросят, и слегка растерялся, перебирая в мыслях достойные ответы. Великий князь подошел ко мне, приколол мне Георгиевский крест на левую сторону груди и спросил:

27

- За что вручаю тебе награду?

Я бодро выкрикнул, стараясь не выказывать свое смущение:

- За героизм, Ваше императорское высочество.

- Молодец!

- Рад стараться, Ваше императорское высочество.

Он повернулся и проследовал дальше. На его вопрос каждый отвечал по-своему, и некоторых он удостаивал такой же похвалы. При этих словах все офицеры свиты отдавали честь каждому награждённому. Вслед за офицерами следовал батюшка, давал каждому поцеловать серебряный крест, после чего осенял им награжденного и окроплял его святой водой.

По окончании наградной процедуры была подана команда:

- Под циркулярный марш, георгиевским кавалерам построиться в головной колонне своей части!

Когда все построились, как было указано, заиграл оркестр, и мы зашагали, держа равнение по рядам и глядя на стоящее начальство. Впереди несли знамя, за ним шел наш поручик Мунин и держал обнаженную шашку над головой. Когда мы приблизились к княжеской свите, наш командир опустил шашку к ноге в ожидании приветствия и впился взглядом в его императорское величие. Услышав приветствие, мы трижды прокричали «Ура!», дошли до конца площади, перешли на походный шаг и направились в свои казармы. Там наш полковник поздравил нас с высокими наградами, а мне объявил также о повышении в чине. Мне было присвоено звание младшего унтер-офицера, и я был назначен командиром взвода.

Во время нашего пребывания в Эрзуруме нашей части поручили несение гарнизонной службы в городе, и в наши обязанности, в числе прочих, входила охрана некоторых турецких мечетей. Меня, как командира взвода, назначили караульным начальником в одну из таких мечетей. Сначала необходимость охраны мечетей вызвала у меня недоумение, но позже выяснилось, что в них хранилось много ценных вещей.

Как-то днем к нашей мечети подъехала машина, в которой находились генерал, наш полковник и ещё несколько офицеров. Я представился им, и генерал распорядился открыть двери в мечеть. Я подчинился команде, отворил дверь, и тут меня поразило разнообразие хранящихся в ней предметов и ценностей. Там, на полу, были разложены роскошные ковры, украшения, домашняя утварь и некоторые промышленные изделия. Среди прочего там находились даже ящики с изысканными спиртными напитками, и у меня глаза разгорелись от такого изобилия.

Мне показалось очень странным, кому и зачем пришло в голову собрать эти далеко не духовные ценности в мечети, превратив ее, по сути, в склад. По всей вероятности, турки полагали, что русским не взбредет в голову, что в святом для них месте может храниться такое сугубо житейское имущество. Но они просчитались - от нашего брата ничего нельзя утаить.

У генерала, видно, тоже глаза разгорелись от созерцания этого богатства. Он отобрал несколько больших персидских ковров, кое-что из других вещей, и все это вместе с несколькими ящиками коньяка и шампанского велел погрузить в машину и уехал с трофеями.

Нашему полковнику тоже приглянулись коньяк и шампанское, и он прихватил с собой несколько бутылок. После этого мы вышли из мечети, опечатали вход, и полковник тоже убыл к себе.

Что касается самого города, который окружал крепость, то он по виду был далек от европейского стиля, отличался древностью и, несмотря на обилие воды, был довольно

28

грязный. Вода здесь постоянно протекала по трубам и канавкам вдоль улиц, скапливаясь в маленьких бассейнах, и местами била из фонтанчиков. В городе было много мечетей, с виду достаточно красивых и своеобразных.

За время нашего пребывания в Эрзуруме сюда возвратилось много местных жителей, и все они были довольно дружелюбно настроены к нам, как будто турки вовсе и не воевали с нами. Этим они разительно отличались от курдов – своенравного и дикого народа, с которым мы сталкивались в горах.

В отличие от турок, курды вели довольно уединенный образ жизни, свято полагая, что кроме их больше людей не существует на земном шаре. Во время перехода до Эрзурума мне не раз довелось увидеть, как они живут.

Жили они очень бедно и убого. Сакли у них были устроены из горного неотесанного камня и глины, жилище иногда имело одну крышу с помещением для скотины. Полы в сакле земляные, окон, как таковых, не было, а в крыше отверстие, откуда падает свет. Крыша ровная, без ската, тоже обмазана глиной. Посреди сакли в полу печь - круглая яма, обмазана той же глиной, сбоку поддувало. В этой печи они все варили и пекли. Дым из сакли выходил через отверстия в потолке и в стенах. Вместо кроватей устраивались нары, где спали все вместе, и рядом с ними находился скот - коровы, бараны, птица и прочая живность.

В отношении скота можно отметить, что недостатка в нем не был. Корма заготавливалось много, особенно сена, несмотря на то, что вокруг горы и местность каменистая. Пшеница, на удивление, давала очень крупное зерно. А муку из него они мололи с помощью ручных мельниц-вертушек. В мясе и молоке недостатка тоже не было, а в мануфактуре они и вовсе не нуждались.

Ни разу не встречал я в их селениях ни одной лавки - о деньгах они представления даже не имели. Курды были всегда грязные и неопрятные, а дети их в большинстве своем голые и чумазые. Учить их никто ни чему не учил, а вся наука и грамота для них – скот пасти.

В Эрзуруме мы простояли до середины весны, и наблюдали, как снег постепенно сходит с гор и возвращаться скворцы. К слову сказать, птиц в той части Турции, особенно галок и ворон, было очень много. А причиной тому, на мой взгляд, служило большое количество пасущегося на воле скота, особенно баранов, которых повсеместно сопровождали стаи птиц. Турки на них мало обращали внимания, не трогали их и не гоняли. И те тоже не привыкли бояться людей и нахально лезли повсюду.

Как то уже в апреле, после Пасхи, числа точно не припомню, к вечеру в нашу часть пришел срочный приказ выступать на фронт. Оказалось, что турки сосредоточили свои силы и бросили их прорыв на одном из участков нашей обороны, углубившись за линию фронта более чем на километр. Мы в спешном порядке построились и быстрым шагом проследовали к Царским воротам, где нас уже ждали грузовые автомашины. Мы стали грузить в них нашу амуницию и сами разместились в них, и уже через четверть часа машины тронулись в путь. Автоколонна растянулась километра на два, и с наступлением сумерек на машинах зажглись фары.

Часа через два машины остановились недалеко от небольшого селения Пирнокабан. Мы выгрузились и построились поротно. Я проверил своих людей и недосчитался двоих человек. Как мне доложили, перед отправкой они были слегка навеселе, и теперь, возможно, блуждали где-то в темноте в поисках своей роты.

В ожидании дальнейших указаний мы простояли более полутора часов. За это время нашлись и пропавшие.

29

До нас доносилась редкая пулеметная стрельба и орудийные залпы. Я с тревогой ожидал приказа на выступление, и в глубине души осознавал, что полученная награда накладывает на меня особую ответственность и требует повышенной самоотдачи в предстоящем бою.

Наконец, появилось начальство, и нас ознакомили с боевой задачей. Согласно замыслу нам предстояло в эту же ночь атаковать турецкие позиции и к утру занять ближайший горный хребет, оттеснив противника за старую линию фронта. Полковник закончил доведение приказа словами:

- Надеюсь, что вы не подкачаете.

Он благословил нас, мы выстроились в цепь и приступили к подъему в гору в заданном направлении. Справа от нас в таком же порядке разворачивался Туркестанский полк.

Видимо, наша активность не осталась незамеченной для турок, в небо стали взлетать многочисленные осветительные ракеты, и по нам был открыт оружейный огонь. До хребта оставалось еще полпути, но в свете ракет мы вынуждены были залечь, и в короткие паузы между вспышками снова поднимались и продолжали подъем. Склон горы был сильно изрезан и усеян обилием каменных выступов и обломков скал, и, хотя нас было нелегко обнаружить в этих условиях и вести прицельную стрельбу, наше продвижение замедлилось. Но в какой-то момент с нашей стороны заговорила артиллерия. Разрывы снарядов легли рядом с турецкими позициями, и стрельба несколько стихла. В это время справа от нас послышалось громкое «Урааа!», и мы поднялись и дружно ринулись наверх.

Стрельба вновь оживилась, но теперь она уже велась с обеих сторон, и сопровождалась разрывами снарядов, которые уже ложились недалеко от нас. Нам оставалось уже недалеко до хребта, и мы снова залегли, стараясь перевести дух. Тут наша батарея прекратила огонь, вдоль цепи снова пронеслось протяжное «Урааа!», и мы снова поднялись и бросились на решительный штурм.

Наступал момент штыковой схватки. Темноту изредка озаряли вспышки выстрелов, и только по крику «Ура» можно было узнать своих. Турки не выдержали и, бросив оружие, стали оставлять свои окопы и скатываться с горы. Не останавливаясь и преследуя отступающего противника, мы продвинулись еще километров на пять, и к рассвету вышли на старые позиции.

После боя я построил свое подразделение. Взвод потерял двоих убитыми и одного тяжело раненым. Моя правая рука ниже локтя оказалась вся в крови, но в пылу сражения я не обратил на это внимание и теперь не мог понять, то ли осколок снаряда повредил ее, то ли острые камни были тому причиной. Рану мне быстро обработали и перебинтовали, и я остался в строю. Через три дня боль в руке совсем утихла, и рана меня больше не тревожила.

Позже, подводя итоги нашего наступления, начальство с удовлетворением отметило решительные действия моего подразделения, и от поручика Мунина мне лично досталась похвала.

Однажды, в час досуга, мы собрались около наших землянок, сделанных на скорую руку и ставших уже привычным жильем, стали вспоминать родные места и мечтать о возвращении домой. Погода была теплая, располагающая к отдыху и задушевной беседе. К нам присоединились ротные разведчики со своим командиром старшим унтер-офицером Моргачевым. Это был боевой парень, родом из-под Самары, уже отмеченный за свои подвиги двумя Георгиевскими крестами и парой медалей. Другой разведчик, его земляк Иван Маслов, имеющий такой же чин и не уступающий ему в наградах, завел разговор о потерях и необходимости пополнения.

30

И тут Маслов повернулся ко мне.

- Вот кого бы ты взял в разведчики, с ним не пропадешь, он тебя не подведет.

Моргачев взглянул на меня и кивнул:

- Согласен. Я давно держу его на примете, но не знаю, пойдет он к нам или нет, ведь он и сам начальник.

Моргачев снова посмотрел на меня и обратился напрямую:

- Слушай, Лышков - даёшь согласие пойти в нашу разведкоманду?

Я особо не раздумывал и дал согласие, но с условием, что меня отпустит наш поручик.

Мунин усмехнулся и сказал:

- Если бы в другую часть, то я бы тебя не отпустил, а так ты же здесь останешься. Вот только был ты взводным, а станешь рядовым разведчиком.

- Так он и у нас будет начальником – не унимался Маргачёв.

На том и порешили.

Так, неожиданно, я стал разведчиком. Мне это назначение пришлось по душе - основным оружием в команде разведчиков были пулеметы, а я давно мечтал стать пулеметчиком.

В связи с моим переходом в разведку некоторые из моих подчиненных попросились тоже в мое отделение. Среди них были мои товарищи и земляки Тулупов Василий и Покатаев Иван. Тулупов был жизнерадостный и весёлый парень. Впоследствии, на одном из заданий, он получил ранение в живот и он умер у нас на руках, когда мы с товарищем выносили его с поля боя.

На следующий день я получил два пулемёта, дюжину лент с патронами и четыре кадры - небольшие лошаденки с длинными, как у ишака, ушами, которым было привычно возить по горам навьюченную поклажу. Вместе с этим имуществом мне вручили должностные инструкции и правила обращения с пулемётом.

В мое подчинение входило двенадцать разведчиков – по шесть человек в каждом расчете. Для руководства вторым пулеметным расчетом в отделение назначили младшего унтер офицера Ивана Одинцова, с которым мы потом прошли бок-о-бок всю турецкую компанию.

С этого дня мы приступили к изучению своего заведования. Отработкой практических навыков стрельбы мы занимались почти целый месяц, пока оставались на занятых позициях.

В начале мая 1916 года нашу часть из-под Пирнокабана перебросили под Мамахатун (Терджан – тур.) - небольшой городок, рядом с которым проходила шоссейная дорога по направлению к Эрзинджану. Здесь мы сменили Дербентский полк, ушедший на отдых и расположившийся в тылу, километрах в тридцати от Мамахтуна.

Недалеко от нас протекала большая и глубокая река Евфрат, которая была богата рыбой, и иногда мы её глушили динамитными шашками ели от души. По реке проходила граница между нашими и турецкими силами, и в наших руках был мост через Евфрат, на охрану которого мы и заступили.

31

Вскоре нашей разведкоманде была поставлена задача обследовать турецкий левый фланг по ту сторону Евфрата и, по возможности, снять неприятельский пост.

Поздно вечером мы перешли через мост и под покровом темноты двинулись в заданном направлении. Через некоторое время мы остановились, посовещавшись и решили разделиться. Человек тридцать двинулось дальше, вверх по течению, а я со своим пулемётным расчетом остался у реки, в прикрытии.

Прошло около двух часов, и недалеко от нас послышались выстрелы, а затем местность с неприятельской стороны осветили ракеты и перестрелка усилилась. Как оказалось, наши разведчики наткнулись на передовой пост, завязалась перестрелка, и они вынуждены были отойти и присоединиться к нам. Тут мой пулемет помог остановить преследователей, и вся разведкоманда залегла цепью, прижатая к берегу реки.

Вскоре к туркам подтянулось подкрепление, и они плотно блокировали нас у Евфрата.

Стало светать, и это не сулило нам ничего хорошего. До моста было далеко, и прорываться туда не имело особого смысла – покинув укрытие, мы стали бы прекрасной мишенью для неприятеля.

С рассветом бой разгорелся в полную силу. Турки подтянули артиллерию и полностью отрезали нам все отходы. Но тут с нашей стороны тоже загремели орудия, но это нам мало помогало. Противник видел, что нас немного, и, судя по всему, намеривался захватить нас в плен. У нас оставался только один выход - перебираться вплавь через Евфрат.

И вот по цепи прошла команда - начать отход через реку. Я живо навьючил пулемёт на шею лошади, мы спустились вниз к реке и пустились вплавь. Туркам прицельно стрелять в нас на переправе не удавалось, к тому же мы большей частью находились в мертвой зоне, а подойти и спуститься ниже им не давала наша артиллерия.

Вода была ледяной, а поток довольно стремительный, но навыки, приобретенные еще подростком на Тереке, помогли мне быстро преодолеть течение, и вскоре мы с лошадью достигли другого берега. К сожалению, не всем из наших удалось перебраться через реку на другой берег.

В тот момент, когда я стал выходить из воды, я вдруг ощутил сильный удар в ногу, словно кто-то бросил в меня большой камень. Я почувствовал нестерпимую боль, упал и не мог подняться. Ко мне подбежал мой боевой товарищ, неразлучный друг Иван, и увидел, что я ранен в ногу, перевязал мне рану и оттащил меня в укрытие.

32

Здесь мы дождались окончания боя, и когда он затих, Иван помог отнести меня в санитарный пункт. Там, после беглого осмотра и обработки раны, меня направили в госпиталь в Мамахатун, где тот же день из моего бедра извлекли турецкую пулю. Кость оказалась не задетой, и операция прошла без осложнений. После этого я сразу почувствовал облегчение, и, утомленный пережитым за сутки, крепко заснул.

Через пару недель пребывания в госпитале я уже мог вставать на ногу и свободно ходить. Залеживаться здесь мне не доставляло удовольствия, и при первой возможности я выписался из госпиталя и вернулся в часть.

В полку жизнь текла своим чередом, все было привычным и даже родным. Меня тепло встретили мои товарищи и начальство. По прибытии поручик Мунин пригласил меня на совещание в штабную землянку, где в присутствии других офицеров прошел разбор нашей неудачной вылазки. Все сошлись на мнении о недостаточно хорошем планировании операции и сетовали на срочность выполнения приказа генерала, командующего нашей дивизией. Потери в разведочной команде составили 46 погибшими от пуль и утонувшими и 17 ранеными – больше половины состава. Среди погибших был и наш командир Маслов. Это известие меня очень огорчило.

После этой неудачи к нам поступило пополнение, и мы занялись его обучением. Затишье продолжалось недолго, вскоре в частях началось оживление, и по всему было видно что, предстоят жаркие деньки.

Вечером 25 мая наша команда получила боевое задание, и мы стали готовиться к ночной вылазке.

Рано утром, перед рассветом, мы перешли знакомый нам мост, растянулись цепью и двинулись теперь уже вправо, в сторону сопки. Турки, видимо, были осведомлены о нашем возможном появлении, и время от времени выбрасывали ракеты и стреляли из винтовок. С каждой взлетающей ракетой мы падали на землю и ждали, пока она погаснет, затем поднимались и двигались дальше. В нашу задачу входило обогнуть сопку и зайти неприятелю в тыл.

С рассветом основные силы полка при поддержке артиллерии выдвинулись вслед за нами. Мы тем временем уже завершили обход сопки и вышли к лагерю неприятеля. Турки, застигнутые врасплох, стали выскакивать из палаток и открывать беспорядочную стрельбу, но увидев, что они окружены, побросали оружие и сдались. Вскоре их участь разделили товарищи, оборонявшие окопы наверху. Услышав выстрелы в своем тылу, они быстро прекратили сопротивление и тоже сдались.

Мы не стали останавливаться и проследовали дальше, вглубь турецкой территории. В стремительном броске мы в то же утро ворвались в селение Фанзи, где базировался штаб соединения, перебили посты, взяли в плен генерал в нижнем белье и захватили штабную канцелярию. В тот день, помимо большого числа пленных, нам достались и богатые трофеи.

С этого момента началось наше затяжное наступление по всему фронту.

Потери мы несли незначительные, неприятель организованного сопротивления не оказывал и часто сдавался в плен. А складывалось это так потому, что мы повсеместно стали применять тактику ночных атак. Турки этого не выдерживали, с первыми признаками темноты они переставали стрелять, снимались с удерживаемых позиций уходили вглубь своей территории. Днём они опять окапывались в районе хребта очередной горы и палили из ружей в нашем направлении. Мы в это время отдыхали на солнышке в безопасном удалении от неприятеля, и с приходом ночи опять начинали наступление.

Вскоре противник немного освоился с нашей тактикой, и с наступлением сумерек турки стали в большом количестве использовать осветительные ракеты и безостановочно вести стрельбу. Это несколько сдерживало наше продвижение, но их терпения надолго не

33

хватало, и они снова бросали окопы и отступали. Так продолжалось два с лишним месяца, пока мы не оказались на подступах к Эрзинджану.

Под Эрзинджаном противник укрепился основательно, заранее подготовив надежные и хорошо оборудованные позиции. Окопы здесь были отрыты в несколько рядов, сюда был также налажен бесперебойный подвоз боеприпасов и продовольствия из тыла. Местность здесь также была более пригодной для ведения оборонительных действий - горы стали ниже, и равнины просторнее. Появилась растительность – кустарник и перелески. Нередко попадались и фруктовые деревья - абрикосы, виноград и грецкий орех в большом количестве.

Но в этих условиях у нас тоже появились свои козыри, среди которых главными были английские танки. В горах они бездействовали, перемещаясь вслед за армией по шоссейным дорогам. Нас также несколько усилила авиация, способная бомбить противника, но таких самолетов у нас было немного. Турецким войскам тоже стали оказывать поддержку немецкие самолеты, но они занимались, в основном, сбором разведданных. Помимо этого, к турецким силам также присоединились болгарские части, поскольку в той войне Болгария была союзницей Турции. Но и это им не помогло.

20 августа 1916 года ровно в 3 часа утра с нашей стороны началась мощная артиллерийская подготовка, которая продолжалась до позднего вечера. И после ее окончания мы всем фронтом поднялись в атаку и двинулись на противника.

Наша команда шла в первых рядах наступающих, за нами двигались пехотные цепи, а на флангах разворачивалась кавалерия.

Мы с товарищем тащили пулемет, у меня за плечами болтался карабин, и быстро двигаться было крайне затруднительно. Идешь и думаешь - вот сейчас срежет тебя пуля, и конец твоей молодой жизни. Но ты продолжаешь идти навстречу этой леденящей душу опасности, крепишься и отгоняешь эти мысли.

Первое время турки молчали. Но в какой-то момент небо осветили ракеты, и вслед за этим послышался свист пуль, и в рядах атакующих стали рваться снарядов. Цепь залегла. Я развернул пулемёт, заправил в него лену и стал выпускать очереди по неприятельским огневым точкам. В такие моменты встречная стрельба слегка затихала, и наши ребята поднимались и делали короткие перебежки. Я обхватывал хобот пулемета и тащил его вперед, время от времени стреляя небольшими очередями.

По мере нашего приближения к противнику интенсивность его стрельбы возросла, и мне пришлось усилить ответный огонь. На счастье, «Максим» работал без перебоев, и возникающие заминки в его работе я исправлял тут же, на ходу. Одно меня тревожило – сильный разогрев воды в кожухе мог привести к заклиниванию пулемета.

Стало светать. И тут, где-то слева раздалось дружное «Урааа!». Наша цепь тоже подхватила этот призыв, мои соседи поднялись и бросились вперёд. Я прекратил огонь и тоже устремился вслед за ними, таща за собой пулемет.

Наши бойцы достигли первой линии обороны, ворвались в окопы и стали преследовать отступающего неприятеля по ходу окопов, уходящих в тыл. Одновременно с этим налетела наша кавалерия, и ей досталась уже привычная работа - рубить убегающего противника.

К десяти часам утра сопротивление было окончательно сломлено, и Эрзинджан был взят. С обеих сторон было много убитых и раненных, мы захватили много пленных – и турок и болгар, а также взяли большое количество трофеев.

Наше продвижение вперед на этом не закончилось, и в ходе дальнейших боев захваченная нами территория простёрлась на 35 километров вглубь за Эрзинджан. Далее наступление замедлилось и практически остановилось.

34

Здесь относительно гладкая местность закончилась, уже повсеместно громоздились сплошные труднодоступные горные массивы – не то, чтобы воевать, а даже перемещаться невозможно, только оленям по скалам карабкаться да волкам в одиночестве бегать неприметными тропами. А этой живности здесь водилось немало, и каждую ночь мы слышали их нескончаемый вой где-то поблизости. С наступлением рассвета он затихал, и волки куда-то бесследно исчезали.

Последний бой в этом направлении был 25 августа 1916 года, а дня через три нас сменили вновь сформированные армянские части, которыми командовал князь Андроник.

Наши потрепанные части вернулись Эрзинджан на переформирование. Здесь нас доукомплектовали новобранцами, и из наших подразделений были сформированы 21, 22, 23 и 24 полки 6-й Кавказской стрелковой дивизии. Я оказался в составе 21-го Кавказского полка.

После завершения переформирования наши части выстроили перед штабом дивизии. К нам вышел командир 1-го Кавказского армейского корпуса генерал Калитин, с ним были и ещё два генерала и какой-то полковник. Они проследовали вдоль строя, поздоровались с нами и поздравили со славной победой. В речи прозвучали слова благодарности к выносливости русского солдата, героическому преодолению снежных преград и прочих трудностей в ходе двухсоткилометрового перехода. Отдельно приветствовалось взятие Эрзинджана.

После его речи стали производить награждение отличившихся. Наша разведочная команда получила награды в полном составе. Мне был вручен второй Георгиевский крест, теперь уже третьей степени.

По окончании этой церемонии наши части направились в бывшие турецкие казармы на кратковременный отдых.

Через шесть дней наша вновь сформированная дивизия выдвинулась на левый фланг фронта и проследовала в сторону сахарной горы, как мы ее называли за сходство с сахарной головкой. Не дойдя до нее, мы пересекли реку Аракс и ущельем двинулись на север. Остановившись километрах в семидесяти от Эрзинджана, дивизия растянулась вдоль всей линии фронта и заняла оборону.

За время нашего пребывания здесь серьезных боевых столкновений с турками мы не имели, лишь иногда возникали мелкие перестрелки с малочисленными и неорганизованными группами курдов. Можно сказать, что мы здесь получили передышку.

На этих позициях мы простояли без движения до декабря 1916 года, после чего получили приказ перемеситься на другое направление, ближе к сахарной горе. Переход занял целые сутки, был нелегким и осложнялся труднопреодолимыми снежными заносами и крутыми подъемами.

Полк остановился в горном селении Морополак, окруженном высокими заснеженными вершинами. Нашей роте было поручено выполнить глубокую разведку окрестностей, но обнаружить присутствие неприятеля нам так и не удалось.

В Морополаке мы простояли до февраля 1917 года. Условия пребывания здесь были суровыми и полными лишений – стояла морозная и ветреная погода, дороги в горах были занесены снегом, и доставка продовольствия нам была практически невозможна. Жили мы впроголодь, запасы провизии иссякали, и даже все полковые лошади были съедены. Лишенные нормального питания, люди стали заболевать цингой и выбывали из строя.

Вскоре до нас дошли слухи об отречении царя Николая II, что также не способствовало укреплению нашего морального духа. Это известие старались держать от нас в строгом секрете, но как говорит русская пословица, «шила в мешке не утаишь».

35

В начале марта к нам, наконец, пришли на смену Пластунские казачьи полки, и мы, порядком истощенные и обессиленные, направились на отдых в Мамахатун.

Наш переход занял целые сутки. Многие из нас были очень слабые, у некоторых даже не хватало сил и на половину пути. Они выходили из строя и садились у дороги, а иные просто валились с ног, оставаясь на произвол судьбы, потому что на помощь остальных рассчитывать не приходилось.

По прибытии в Мамахатун на поиски отставших были высланы санитарные двуколки, но найти и спасти удалось далеко не всех.

В Мамахатуне наши части встретили оркестром и красными знаменами. Мы этому были весьма удивлены. Посреди плаца была установлена трибуна, и когда мы подошли и окружили ее, на трибуну влез какой-то агитатор, назвавший себя большевиком, и выступил с горячей речью. Он сообщил об отречении царя от престола, о ситуации в столице и на фронтах, и вся его речь имела яркую политическую направленность. Он поведал нам о большевистской партии, и речь закончил призывом присоединиться к этой партии – партии Ленина.

На этом митинг был закончен. Мы разошлись по землянкам, и для нас был устроен хороший ужин. После обильной пищи, от которой мы давно отвыкли, мы слегка ожили и воспрянули духом. Но вместе с тем ощущалось, что всех нас ожидают серьезные перемены, и это вселяло смешанные чувства тревоги и надежды на возможное скорое окончание войны.

На следующий день с утра наши части выстроились на плацу, и все поголовно подверглись углубленному медицинскому осмотру. В большинстве своем, у нас были обнаружены признаки цинги. Я тоже чувствовал себя слабым от истощения, но больным не ощущал. Врач осмотрел меня, и особых претензий не высказал. Но когда он заглянул мне в рот, то сообщил, что у меня синие десны и шатаются зубы.

- Цинга у тебя, братец, - резюмировал он, и велел направить меня вместе с другими в госпиталь.

Я тут же был занесен в госпитальный список, и в душе даже немного обрадовался тому, что, наконец, отдохну от фронтовой жизни.

На следующий день я покинул расположение части, и больше мне уже не суждено было вернуться на турецкий фронт. Нас посадили в санитарный поезд, и он повез нас в сторону Баку.

В пути мое самочувствие внезапно ухудшилось, и меня бросило в жар. По прибытии в Баку меня и нескольких моих товарищей высадили из поезда и на машине отправили в ближайший госпиталь.

Оказалось, что помимо цинги у меня обнаружился брюшной тиф. И вот тут мне пришлось действительно нелегко – приступы уходили и возвращались с новой силой, я терял сознание и, очнувшись, боролся со смертью и снова впадал в беспамятство. Но, благодаря моему крепкому организму, я все же переборол болезнь, хотя и пролежал в госпитале около двух месяцев.

По выздоровлении мне был предоставлен отпуск на родину. Я был очень рад получить возможность снова побывать дома, увидеть своих родных и знакомых после двухлетней разлуки.

В середине мая 1917 года я выехал поездом из Баку. Во Владикавказ я прибыл рано утром, часов в семь. Погода стояла ясная и тёплая, и в этот момент мне еще не верилось, что я прибыл на родину.

Я вышел со станции и направился пешком в сторону бульвара. Воздух был чистый, весенний, деревья покрывались молодыми листьями, а горы вдали подчеркивали красоту

36

природы. На душе было радостно, и я чувствовал себя в приподнятом настроении. Мне легко шагалось по родным местам, несмотря на то, что ощущал себя еще недостаточно уверенно - ведь я только что выписался из госпиталя.

Я был одет в военную форму, и на левой стороне груди красовались два георгиевских креста. Краем глаза я замечал, что эти награды вызывали повышенный интерес ко мне со стороны проходящей мимо публики, особенно барышень. Когда до моих ушей доносились слова, что это не простой солдат идет, а целый георгиевский кавалер, меня наполняло чувство гордости.

Я прошёл по бульвару и свернул в парк, чтобы слегка перевести дух. Но на этот раз мне никто из знакомых не встретился. Я присел на скамейку и слегка прикрыл глаза. Солнышко пригревало, и весенний легкий ветерок слегка шевелил молодыми листьями. Я задумался и стал гадать, кто меня встретит - никто же не знает о моем возвращении и не ждет меня. Явлюсь, как нежданный гость - матери уже нет в живых, отец мало о нас беспокоился, брат тоже мобилизован, о сестрах мне ничего не известно - только бабушка и тётки мои могут оказаться дома.

Но я недолго пребывал в этих раздумьях и не заметил, как ко мне подошли две молодые барышни, подруги моей юности. Они приметили меня еще на бульваре, но усомнились, я ли это, и когда увидели меня, сидящим на скамейке лицом к ним, их сомнения развеялись. Встреча была неожиданная и радостная. При их появлении я поднялся, и они схватили меня за руку и стали сильно ее трясти. Потом они немного успокоились и сели рядом. В их взглядах сквозила легкая застенчивость, и они не знали, с чего начать разговор. Но потом робость прошла, беседа оживилась, и мне было приятно слышать их щебетание.

Мы провели за разговорами около часа, и стали прощаться, договариваясь о новой встрече – разве за час все обсудишь.

- А давай мы проводим тебя к твоей любимой бабушке - предложили они.

Одна из них взяла вещмешок с моими пожитками, и мы направились в сторону Молоканки.

По мере приближения к слободке мне стали попадаться и другие знакомые. С каждым нужно было постоять и обменяться парой слов. Но я подолгу не задерживался и быстро раскланивался: с каждым будешь стоять - и до вечера домой не доберешься. Мои провожатые меня тоже поторапливали, и вскоре мы добрались до нашей улицы.

Вторым от начала улицы стоял дом Мастюгиных, в котором жили мои тётка Мария и сестра Катя. Мои спутницы постучали в окно, на стук появилась сестра, увидела меня и радостно всплеснула руками. Затем она выбежала на улицу, обняла, поцеловала в щеку, ухватила меня под руку и повела в бабушкин дом. Я расстался со своими провожатыми и проследовал за ней. Перед входом в бабушкин дом меня окружила соседи и детвора, но Катя настойчиво потянула меня за руку и ввела в дом.

Бабушке уже сообщили о моем приезде, и она ждала меня у порога. Мы обнялись, она крепко поцеловала меня, и мы вошли внутрь.

Вскоре появились мои тетки и сестры, был наскоро организован праздничный стол, и до самого вечера у нас продолжалась задушевная беседа. С приходом ночи бабушка расстелила мне постель, я разделся и безмятежно заснул.

Мой отпуск пролетел довольно быстро, за это время я окреп, отдохнул на славу и успел повидать многих своих товарищей. Через полтора месяца я явился в военкомат, где получил распоряжение убыть в свою часть, которая в то время находилась на отдыхе в Грозном. Я распрощался, собрал свои вещи и отправился на вокзал.

37

Засвистел паровоз, застучал своими колесами о стыки рельс и помчал меня в неизвестность. И снова продолжились мои военные скитания.

По прибытии в Грозный я быстро нашел казармы, где стоял наш полк, и направился прямо в штаб. Я зашел в канцелярию, поздоровался со знакомыми писарями и штабными и встретился с моим начальником поручиком Муниным. Он пожал мне руку, сообщил о производстве в старшие унтер-офицеры и предложил принять под своё командование пулемётную команду.

На следующий день я вступил в командование своим новым подразделением. Команда состояла из двухсот с лишним солдат, включая конюхов и ездовых, и имела на вооружении 24 пулемёта системы «Максим». И мы в усиленном режиме, согласно расписанию военного времени, приступили к ежедневным занятиям и боевым упражнениям. Но долго пробыть в Грозном нам было не суждено.

Время было довольно напряженное. Я в политике разбирался неважно и, как многие солдаты, особенно не вникал в суть происходящего. В нашу часть то и дело прибывали разного толка агитаторы от различных партий и устраивали стихийные митинги. Временное правительство, состоящее из меньшевиков и эсеров, наибольше влияние и поддержку имело в офицерской среде, и через своих агитаторов старалось завоевать авторитет в солдатской массе. Все ораторы говорили складно и убедительно, но твердой веры кому-то конкретному у нас не возникало.

Со временем значительная часть полка постепенно стала склоняться в сторону партии большевиков, лозунги которой были понятны и близки простым солдатам. В итоге наш полк целиком и полностью принял позицию большевиков и перешел на их сторону.

В полку был создан солдатский большевистский комитет, и я вошел его состав от своей команды.

В комитете часто проходили совещания с участием большевистских агитаторов, которые знакомили нас с политикой своей партии, с положением дел в столице и в глубинке. Но, в целом, настроения в войсках было весьма противоречивые. Некоторые части, особенно казачьи, активно поддерживали временное правительство и безоговорочно выполняли их директивы.

Как-то в середине июля 1917 года в наш полк пришел приказ Верховного главнокомандующего в трехдневный срок прибыть в боевом снаряжении на железнодорожную станцию для следования в неизвестном направлении, скорее всего, на фронт. Еще до официального оглашения приказа нам стало известно о его содержании. Тут же был созван солдатский комитет, где мы выработали условия, при которых полк подчинится приказу.

Наш командир полковник Киркулидзе был ярым меньшевиком, безоговорочно подчинялся решениям временного правительства и пренебрежительно относился к полномочиям всякого рода комитетов и собраний. Тем не менее, полковник приказал созвать на плацу митинг, на который явился со своим адъютантом и зачитал приказ о выступлении. После него на трибуну стали подниматься солдаты и выступать с требованиями о выдаче положенного обмундирования и пополнения полка кадрами, побывавшими на фронте. Полковника эти высказывания возмутили, и он довольно резко отреагировал на наши требования, отрезав - «Я приказываю!»

Среди солдат пошло волнение, в его адрес послышался свист и прозвучали грубые выкрики. Видя, что дело обретает нешуточный оборот, полковник с адъютантом стали пробиваться сквозь возмущенную толпу, стараясь быстро покинуть опасное окружение. Выйдя из толпы, они последовали в сторону штабной постройки. Но не успели они миновать и половины дороги, как кто-то из солдат пустился за ним и вдогонку бросил в

38

полковника штык-нож. Лезвие угодило ему в спину с правой стороны, и он упал без сознания. Прибежали санитары и отнесли раненого в лазарет. Адъютант куда-то исчез.

После этой кровавой провокации в полку сложилась довольно тревожная обстановка. Виновника происшествия найти не удалось – солдаты не хотели выдавать зачинщика, - и комитетом было принято решение нести коллективную ответственность за инцидент.

Далее ситуация развивалась следующим образом. На третий день рано утром наш полк был выстроен на плацу, и нам был объявлен ультиматум к часу дня сложить оружие. По истечении этого срока, в случае неповиновения, полк подлежит бомбардировке конными батареями Гребенского и Волгского казачьих полков казачьих частей, уже развернутых в нашу сторону.

Многие из нас не испытывали добрых чувств в отношении казаков, которых прежние власти часто использовали в жандармских целях, и большинство солдат изъявило желание без боя не сдаваться. Я тоже отдал свое распоряжение выставить пулеметы в направлении казачьих батарей.

Обстановка с каждой минутой становилась все тревожней. В это время жители селений, прилегающих к нашим казармам, узнали о готовящемся обстреле и выслали в полк свою делегацию и просьбой и мольбам не допустить кровопролития и разрушения их домов, что неминуемо произошло бы в случае бомбардировки наших позиций.

Мы повторно собрали митинг. На нем появились солдатские делегации других частей, до которых донеслась весть об инциденте, и они тоже обратились к нам с просьбой не допускать бессмысленного кровопролития. В конце концов, мы пошли на уступку, оставили оружие в казармах и покинули их, расположившись поблизости в поле.

В полдень в селение стремительно ворвались казачьи части, которые блокировали все подходы к казармам и стали вытаскивать из них наше оружие. Через два часа наш полк был полностью обезоружен, и нам разрешили занять свои места.

По прошествии трёх суток наш «Большевистский» полк были полностью оцеплен войсками, и мы были лишены возможности свободно перемещаться и покидать расположение казарм. А еще через несколько дней полк был расформирован, и нас, как неблагонадежных, в составе маршевых рот отправили в на переформирование и пополнение других частей. Я попал в батальон, которому надлежало следовать на турецкий фронт. Но собственно на фронт попасть мне так и не довелось.

Наш батальон погрузили в эшелон, который направился окружным путем в сторону Новороссийска. Когда мы прибыли в Новороссийск, батальон перегрузился на военный транспортный пароход, и вечером того же дня мы вышли в море. Это было мое первое морское путешествие.

Утром я встал рано, еще на заре, и неожиданно стал свидетелем восхода солнца в открытом море. Это было завораживающее зрелище. Погода стояла тихая, безветренная. Я стоял у борта и наблюдал, как солнце, меняя окраску с красноватого на золотистый, медленно поднимается над горизонтом, как рыбы стайкой плывут рядом с кораблем и иногда выпрыгивают из воды, как время от времени дельфины, всплывая, показывают свои гладкие темные спины, как чайки кружатся за кормой и садятся на расходящиеся за кормой волны. На небе ни единого облака, вокруг, куда ни посмотри, только водная гладь да синь небес, и земли, будто, вовсе не существует.

После полудня с южной стороны, над границей моря и неба, появился неясный контур гор, который по мере приближения стал вырисовываться все отчетливее, и вскоре на юго-востоке возникли очертания какого-то города. Это был Трапезунд.

В четыре часа дня наш пароход встал на якорь, мы пересели в шлюпки и направились к пристани. Здесь наше прибытие уже ожидали, мы высадились на берег и по команде офицера направились на пересыльный пункт.

39

Наш батальон разбили на части, и на следующий день наше подразделение в составе пятидесяти человек было направлено в селение Джевезлик, находящееся на берегу моря в сорока пяти километрах к западу от Трапезунда.

По прибытии в Джевезлик мы построились, и местным командованием был зачитан приказ о распределении нас по частям гарнизона. Меня назначили в комендантскую канцелярию на должность младшего писаря.

Заведовал канцелярией капитан Светлов. Он был выходцем из среды помещиков, и в политическом отношении был сторонником партии кадетской. При первой же встрече мы как–то быстро нашли с ним общий язык. На фронте ему побывать не довелось, и мое боевое прошлое вызывало у него живой интерес.

Глядя на мои награды, он не смог скрыть восхищения:

- Такие кресты заслужить, батенька мой, не очень-то легко удаётся, ведь в большинстве случаев ими за храбрость награждают. Или Анну 1-ой или 2-й степени, и темляк красный на шашку,– говорил мечтательно он.

После короткой беседы капитан ознакомил меня с особенностями канцелярской работы. Трудной ее назвать было сложно. Мне поручалось составление и инструктаж гарнизонных нарядов, подготовка списков для выполнения разного вида работ, в том числе строительства шоссейной дороги и возведения разного рода сооружений.

К работам привлекались, главным образом, вольнонаёмные греки, составляющие большинство местного населения. Были в моем распоряжении и турецкие военнопленные, на некоторые работы выделялись и наши солдаты. Они, в основном, трудились на заготовке лесоматериалов. Несмотря на горы, местность здесь была довольно лесистая, повсюду росла ель и сосна, попадался и крупный орех.

С обязанностями я освоился быстро, работа спорилась, и нареканий ко мне не поступало. С сослуживцами отношения сложились дружеские, а особенно близко мы сошлись с капитаном Светловым. В свободное время, после окончания рабочего дня, я часто засиживался в его кабинете, и он был большим любителем послушать мои рассказы о фронтовой и походной жизни. К моему удивлению, его очень заинтересовали события, происшедшие с нашим полком в Грозном, и историю с его разоружением казаками и расформированием он просил рассказать во всех подробностях.

Вскоре он стал относиться ко мне и вовсе по-дружески, и я обращался к нему не по званию, как было принято, а по имени и отчеству. Он тоже делился со мной подробностями своей довоенной жизни - откуда он, где учился и как стал офицером. В штабе он оказался по протекции его отца, крупного помещика.

В Джевезлике я пробыл недолго, до декабря 1917 года. Пользуясь добрым расположением, я решился попросить у капитана отпуск, и хотя я не сильно рассчитывал на его согласие, мне в этом отказано не было. Я тут же стал собираться, опасаясь отмены приказа, и 10 декабря выехал на родину.

Ещё до моего прибытия в Джевезлик сюда из Трапезунда была протянута узкоколейная железная дорога для вывоза лесоматериалов. По этой дороге на кукушке я и оправился в обратный путь.

В Трапезунде мне посчастливилось без особых задержек попасть на пароход, следующий до Туапсе. Не помню всех подробностей, как я доплыл до родных берегов, но запоминающихся событий со мной в пути не произошло.

Туапсе на первый взгляд мне очень приглянулся, но стремление скорее очутиться дома не позволила окунуться в его манящее гостеприимство, и первым же поездом я выехал в сторону Армавира.

В нашем поезде почти все были военные - кто ехал в отпуск, кто в командировку. Скучно здесь не было - мы играли в карты, помногу говорили о военной жизни и о своем

40

прошлом. Конечно, обсуждали и сложную политическую ситуацию, охватившую Россию после отречения царя, сетовали на обилие расплодившихся партий и течений, спорили – кому верить, за кем пойти. Многие из солдат, так или иначе, выражали свои симпатии партии большевиков.

Прибыл я на родину в середине декабря 1917 года, где опять окунулся в среду своих родных и старых знакомых. Зима в тот момент уже вступила в свои права, погода стояла довольно холодная и снежная, но стужи я не замечал, поскольку сидеть на месте мне не приходилось.

Снова быстро пролетели короткие отпускные дни, и наступила пора возвращаться в свою часть. Но тут случилось мне встретиться со своим бывшим сослуживцем Кулагиным Иваном. У него тоже заканчивался отпуск, а служил он в Ардагано-Михайловских казармах, которые обслуживали Батумский порт и защищающие его форты. И я договорился с ним вместе выехать до Батуми.

В дороге у нас не было недостатка времени для обсуждения наших военных скитаний и планов на будущее, и за разговором он, как-то невзначай, предложил мне вместо того, чтобы ехать за тридевять земель на чужбину, явиться в его часть, и договориться с ее командиром о службе в батумских казармах.

- Начальник он у нас хороший, а тебя, орденоносца, он с удовольствием примет.

Я немного поразмышлял над его предложением и дал согласие.

По прибытии Батуми мы проследовали прямо в казарменную канцелярию. Поздоровались с начальником, и я представился ему. Он предложил нам сесть, и тут мой приятель, не дав мне и слова, живо взял дело в свои руки. Вот, дескать, мой товарищ, георгиевский кавалер. Мы с ним с одного города - возвращаемся из отпуска, и я следую в свою часть, в Турцию, в Трапезунд, но оказывается, что этой части уже там нет, а куда она перебралась - трудно выяснить. Поэтому приятель предлагает мне не искать ветра в поле, а прибыть сюда. И он просит командира казарм посодействовать в этом вопросе и зачислить меня к себе.

Командир не имел возражений и пообещал оказать мне содействие. Мне была предложена должность каптенармуса на складе продуктов питания и обмундирования. Я принял предложение, и мне надлежало уже со следующего дня, после завершения формальных процедур, принять дела в связи с убытием штатного каптенармуса в отпуск. Кулагину была предложена новая должность артельщика, что тоже его устроило. Мы получили напутствие и, ободренные удачным развитием событий, отправились в казармы.

В помещении казарм мы столкнулись со старшим начальником казарм по личному составу фельдфебелем Пичугиным, который обрадовался при виде Кулагина и пригласил нас в свою комнату. Кулагин представил меня фельдфебелю, и мы обменялись приветственными фразами. Пичугин гостеприимно предоставил в наше распоряжение большое помещение, в котором проживал он сам, и мы с комфортом разместились на новом месте.

На следующий день был подписан приказ о моем зачислении в штат казарм, и я приступил к принятию своего заведования. С этого дня началась моя новая служба. Я быстро освоился со своими обязанностями, сошелся с сослуживцами, и все здесь пришлось мне по душе. Хозяйство наше было обширным, но не обременительным, в нашем распоряжении было и питание, и обмундирование, и даже военнопленные турки. Если нам требовалось поехать в город по делам или развлечься - в кино, к примеру - у нас была пролетка, и кучер Махмуд, из военнопленных, развозил нас, куда нам заблагорассудится.

К этому времени до Батуми уже докатилась волна революционных перемен, охвативших Россию, и политическая обстановка в городе стала постепенно обостряться. После прихода к власти большевиков в Питере, в Закавказье меньшевики стали создавать

41

мощный оппозиционный кулак, а в Тбилиси было сформировано Грузинское Меньшевистское Правительство.

Меньшевистская настроения царили в среде командного состава армии и низших офицеров, и ими была развернута активная компания по искоренению большевистских настроений, охвативших рядовой состав воинских частей, и особенно укоренившихся среди корабельных матросов. Эта братва была прочно спаяна воедино, моряки действовали дружно и не ведали страха. Корабельные матросы поддерживали тесную связь с батарейцами фортов, большую часть которых тоже составляли моряки. Они часто собирались на митинги, ходили группами по городу и, завидев офицеров, норовили сорвать с них погоны.

В начале весны 1918 года силы, подчиненные Грузинскому Меньшевистскому правительству, решили навести порядок в городе, и совершили рейд на Батуми.

В один из мартовских дней, рано утром, перед рассветом, мы проснулись от звука пулеметных и оружейных выстрелов, доносившихся со стороны пристани. В первый момент у всех мелькнула мысль о том, что это турки устроили боевую вылазку. Но вскоре нам стало известно, что это были меньшевистские части, которые вошли в город, окружили форты и застали врасплох спящую охрану.

После непродолжительного сопротивления форты были взяты, и революционно настроенные матросы были обезоружены. Меньшевистские силы также захватила порт, но стоящие у пристани четыре миноносца и две подводные лодки пулеметным огнем остудили пыл атакующих.

Захваченных на берегу матросов и солдат, оказавших сопротивление, препроводили под конвоем в наши Ардагано-Михайловские казармы, находившиеся рядом с портом, и здесь они содержались под арестом до особого распоряжения.

После захвата города и фортов личному составу миноносок был предъявлен ультиматум о добровольной сдаче, но матросы отвергли это требование, и корабли отошли от пирса и выстроились в линию в бухте на некотором отдалении.

В полдень один из миноносцев вдруг окутался парами и, развернувшись к выходу из бухты, стал набирать скорость. В ответ на это артиллерия фортов открыла по нему беглый огонь. Мы наблюдали с крыш наших казарм, как столбы от разрыва снарядов поднимались неподалеку от миноносца, не причиняя ему особого вреда. Вскоре кораблю удалось покинуть зону обстрела, и он скрылся за горизонтом.

Ближе к ночи остальные корабли последовали примеру ушедшего миноносца, и, несмотря сильный огонь артиллерии фортов в свете прожекторов, смогли вырваться из бухты без особого для себя ущерба. Немного раньше этого, еще днем, подводные лодки тоже покинули гавань в погруженном положении.

После занятия города правительственные силы приступили к чистке воинских частей и формированию из среды благонадежных аппарат городских учреждений.

Через три дня после утреннего штурма в наши казармы прибыло меньшевистское руководство, и был устроен митинг во дворе казарм. На трибуне появлялось много выступающих, в большинстве из новоявленных властей, и в конце митинга был оглашен указ правительства меньшевистской республики, предписывающий всем военнообязанным, находящимся на территории Грузинской республики, на добровольном основании присоединиться к ее войскам, а не изъявившим такое желание надлежало в трехдневный срок покинуть территорию республики.

Многие из нас, в том числе и я, прияли решение выехать на свою родину, в Россию.

25 марта 1918 года мы сдали всё, что за нами числилось в казармах, грузинскому командованию, нам выдали документы, деньги, продовольствие и какое-то обмундирование, и на следующий день турок Махмуд отвез нас на пристань. Здесь стоял

42

большой полувоенный пароход, на который грузились все, отъезжающие в Россию. Мы с Кулагиным и Пичугиным нашли себе место в трюме, где было довольно темно и тесновато, но зато тепло.

Пароход отчалил поздно ночью. Проснулись мы рано утром, когда судно зашло в Поти. На берег мы не сходить здесь не стали. Пароход постоял недолго, дал гудок и отчалил. Далее мы совершали заходы в Сухуми, Гагры, Сочи и, наконец, прибыли в Туапсе. Здесь мы со своими чемоданами и узлами высадились на пирс и направились на железнодорожную станцию, которая находилась поблизости.

В Туапсе перед нами предстала совершенно иная картина, нежели мы привыкли видеть в Батуми. В Батуми все военные носили погоны, а здесь было неясно, то ли перед тобой военный солдат, то ли гражданский в шинели без погон. А вместо кокарды на шапках или фуражках у многих были пришиты наискосок красные ленты, а некоторые носили на груди красные банты. Позже мы узнали, что это были знаки отличия бойцов красногвардейских отрядов.

Когда мы расположились на станции со своими чемоданами, к нам подошли трое военных с красными лентами на фуражках и потребовали сдать шашку, которую Пичугин положил поверх своих пожитков. Они спросили нас и о другом имеющемся оружии, но услышав отрицательный ответ, оставили нас и проследовали осматривать других прибывших. На самом деле у нас были еще турецкие винтовки, которые в разобранном виде лежали в чемоданах с двойным дном, где также хранились револьверы, наганы и патроны к ним. Позже они сослужили нам добрую службу во Владикавказе.

После проверки мы погрузились в вагон, и поезд помчал нас поезд на родину.

Дорога была насыщена приключениями, нас то и дело пытались завербовать в разные отряды, но мы твердо настаивали на необходимости прибыть во Владикавказ и там выступить на его защиту от врагов революции. В конечном счете, мы благополучно добрались до пункта назначения.

Во Владикавказе по перрону разгуливали юнкера, и проверяли всех прибывших на наличие оружия. Мы благополучно миновали проверку, вышли на привокзальную площадь и наняли «линейку». Я решил не тревожить бабушку и отправился к сестре Пелагее, которая жила на улице Чернореченской в квартире дома Бучина.

Пелагея тепло встретила меня, предложила остановиться у нее и тут же принялась подробно рассказывать обо всех изменениях, произошедших здесь за время моего отсутствия.

Про отца новостей хороших не было – он привычкам своим не изменил, за время нашего с братом отсутствия на службе продал дом, деньги пустил по ветру, нанялся в батраки к кому-то на мельницу, мирошником, и ездил по селениям. Пелагея какое-то время жила в Грозном, а когда ее муж Павел, работавший на промыслах кузнецом, умер, ей стало не под силу тащить малых ребятишек, Шурку и Любочку, и она вынуждена была вернуться во Владикавказ, но поскольку дома уже не было, она поселилась в этой квартире.

Во время нашего долгой беседы к нам заглянула сестра Катя Мастюгина, вслед за ней и тётки, узнавшие о моем возвращении, тоже пришли повидаться и рассказать о крутых переменах в своей жизни. Из этих рассказов я узнал много интересного и тревожного.

Мой младший брат Павел тоже уже вернулся с фронта и жил где-то неподалеку. За ним кого-то послали.

Павел пришел не один – с ним был неразлучный товарищ Колькой Алтаем и мой приятель Тулупов Василий, с которым мы служили в одном полку до самой революции.

43

Вскоре родные разошлись по домам, а мы с братом и товарищами еще долго не могли наговориться.

Оказалось, что за неделю до моего приезда в городе развернулись захватывающие события. Молоканская с и Курская слободки всегда были населены трудовым народом, и здесь жило немало заводских рабочих и путейцев. И многие из тех, кто был призван в ополчение и уже вернулся с войны, объединились и организовали сплоченную группу фронтовиков, настроенную против казачества и юнкеров. Руководил ими Михаил Ермолин, также звучали фамилии Сорокина, Семенова и Буачидзе.

Одним из первых дел, предпринятых новой организацией, был налет на штаб юнкеров, находившийся в конце Тифлисской улицы, рядом со зданием тюрьмы. Юнкера в силу своей малочисленности сопротивления не оказали, и в результате налета были захвачены восемь пулеметов с лентами патронов, четыре бомбомета и еще какое-то количество винтовок. Это оружие разделили между двумя слободками поровну.

Там же, на Тифлисской улице, был организован большевистский комиссариат. Товарищи предложили мне присоединиться к их организации, и я дал согласие. Мы договорились, что на следующий день я прибуду в комиссариат, и на этом мы разошлись.

В тот же вечер я проведал бабушку и встретил дядю Ивана, вернувшегося с фронта живым и невредимым. Мы с ним до полуночи просидели за столом, делясь воспоминаниями фронтовой жизни. Он обратил внимание на мои георгиевские ленты, вшитые наискосок на грудном воротнике, и я поведал ему о моих турецких боевых делах, о наградах и великом князе Николае Николаевиче, вручившем мне первый крест.

- А нам кресты немец раздавал в 14-ом в Карпатах, под Сувалками, где мы три дня бежали от него без оглядки, позади конного начальства – ответил дядька, и горько рассмеялся.

На следующий день утром я направился в молоканский комиссариат. Там я, с удивлением и радостью, столкнулся со своими товарищами и сослуживцами, а также и познакомился с будущими начальниками Ермолаем Сорокиным, Ефимом Кувшиновым и Семеновым Михаилом. Так сложилось, что в этой организации было немало старых знакомых, близких мне по духу, и это меня воодушевляло.

Сорокин предложил мне подобрать людей в пулемётную команду и обучить их обращению с оружием. Я дал согласие, и мы стали подыскивать подходящих кандидатов. Вскоре команда была сколочена, в ее состав вошли Фролов Осип, Манаенко Павел, Пономарев Павел, Мамонов Александр, Моисеев Павел, Галкин Фёдор и ряд других товарищей. И с этого момента пошла наша революционная, боевая жизнь.

Я организовал ускоренный курс обучения устройству пулемёта и ведению из него стрельбы.

Через некоторое время нам поручили первое задание – в бывшем кадетском корпусе на Молоканке требовалось захватить арсенал. С первой частью задания мы справились легко – сопротивления оказано не было, винтовки были погружены на подводу, и мы направились с ними в комиссариат. Но в этот момент на нашем пути появились ингуши верхом на лошадях и с шашками наголо, и потребовали у нас сдать им это оружие. Их напор был настолько воинственным, что в качестве единственно возможного ответа нам пришлось использовать свое оружие. После наших выстрелов ингуши, пришпорив лошадей, скрылись в направлении Уланного сада. Один из них остался лежать на земле, раненный в ногу, и мы оказали ему помощь.

После этого события налеты ингушей на город и его окрестности участились. Нападениям подвергались Сунженская, Тарская и другие казачьи станицы. После одного из таких набегов на одну из станиц, сопровождающихся поджогом домов и расправой над

44

местными жителями, казаки обратились к нам за помощью. Мы отправились в станицу на машине, но ингушей уже и след простыл.

Вскоре ингуши совершили налет на железнодорожную станцию и подожгли ее. Так продолжаться дальше не могло, и следовало дать им должный отпор.

Мы организовали пункты самообороны по слободкам и в городе, наладили систему связи и оповещения. В один из дней нас предупредили о готовящемся налете на город, и мы встретили этих гостей в нужном месте во всеоружии. Ингушам в тот раз досталось крепко, они потеряли немало людей и надолго утратили охоту показываться в городе.

Но казачьи станицы по-прежнему оставались объектами их бесчинств, особенно часто страдали от набегов селения Сунжа, Тарское и Мужичи. Казаки были вынуждены оставлять некоторые свои станции и переселяться в Архонку и Ардон или Владикавказ. Ингуши занимали брошенные земли, и дремлющая национальная вражда, притихшая со времен Кавказской войны, начинала вновь пробуждаться, и в нее вовлекались не только казаки, но и осетины и чеченцы.

Вскоре после этих событий, в апреле 1918 года, был созван Съезд Солдатских и казачьих депутатов на проспекте в бывшей гостинице (в настоящее время там находится Горисполком. На этом съезде были наши представители - Киров, Буачадзе и ряд других, во главе с т. Орджоникидзе, и представители терского казачества, но прийти к согласованному решению не удалось, и съезд закончился безрезультатно. (Казачество, в целом, принимало советскую власть, но выступало против лишения их исконных земель, осуществляемого в соответствии проводимой большевиками политики экспроприации народа-помещика и искоренения чересполосицы. Терские казачьи станицы традиционно подвергались набегам ингушей, сопровождались разбоем и угоном скота. Поэтому большевики в противостоянии с казачеством делали ставку на ингушей и чеченцев. На съезда Советов Терской области в мае 1918 г было принято решение о переселении ряда казачьих станиц. Впоследствии, после выселения казаков, их земли отдавались ингушам за верное служение советам).

После этого съезда казаки ушли в оппозицию линии большевиков и советам в целом. С активизировавшейся деятельностью казачьих контрреволюционных сил связывалось убийство на митинге председателя совнаркома Ноя Баучидзе в начале июля 1918 г. Откровенная враждебная акция в отношении большевиков была предпринята ими в начале августа, когда наши делегации выехали в казачьи станицу Змейскую и ряд других станиц для переговоров с местным населением. В Змейской их ждала расправа, были зверски убиты Садовников, Пашковский и Бутырин.

Еще до этих провокаций и убийств наше большевистское руководство главе с Орджоникидзе и Кировым стали создавать Красную Гвардию, основу которой составляли бывшие фронтовиков. Были сформированы Железный батальон, 1-ый Коммунистический отряд, а затем к ним присоединился большой отряд Саши Гегечкори, состоявший, в основном, из грузин. В гвардию входила также и наша пулемётная команда.

Команда базировалась на Верхнеосетинской слободке, в бывших артиллерийских казармах. Здесь же находилось и подчиняющееся совнаркому артиллерийское подразделение. Пулемётная команда Курской слободки и пехотное подразделение размещались в штабе в конце проспекта. Позже нас также перевели в этот штаб. Вместе мы занимали все помещения этого здания. Здесь планировались операции, отсюда мы выезжали в селения и станицы обезоруживать казаков. Нами также охранялся пост у Чертова моста в Дарьяльском ущелье, по ту сторону которого находилась Грузинская меньшевистская республика.

45

Августовские события нас захватили, можно сказать, врасплох, чему виной были наша низкая бдительность и неважная дисциплина. Противник изучил наши слабые места, и это позволило ему в первое время достичь поставленных целей.

Я в ту ночь был дома у сестры, сменившись с дежурства в казарме, и крепко спал. Проснулся я от звуков сильной стрельбы, доносившейся из города, почувствовал что-то неладное и стал быстро одеваться. Я выскочил на улицу, увидел бегущих товарищей, и вместе мы быстро направились в сторону центра города. Когда мы миновали Чугунный мост, ничего не подозревая, на нас накинулись вооружённые осетины, окружили нас под и конвоем отвели на Осетинскую слободку. Там нас затолкали во двор в артиллерийских казарм и заперли в сарай, в котором уже находилось несколько десятков обезоруженных красногвардейцев.

Чугунный мост

До нас доносилась неутихающая стрельба, которая вселяла в нас надежду на освобождение, и в душе мы рвались на помощь своим товарищам. Сарай охраняло два вооруженных осетина, и мы слышали, как они иногда переговаривались и смеялись.

Где-то ближе к полудню кто-то потребовал накормить нас, и хотя часовые на это не отреагировали, через некоторое время нам принесли десять кругов чурека и ведро воды. Мы слегка подкрепились, но неизвестность и беспомощность нашего положения создавали гнетущую атмосферу.

В пять часов вечера рядом с нашими казармами вдруг стали раздаваться взрывы снарядов, и в первый момент показалось, что целью стрельбы является наш сарай, в котором нас хотят похоронить. Буквально с первыми взрывами наши часовые куда-то исчезли. Кто-то предложил воспользоваться ситуацией и попытаться бежать. Мы дружно навалились на ворота, они с треском подались и сорвались с петель. Путь был открыт!

Рядом, справа, продолжали рваться снаряды, но осетин поблизости не было видно. Мы стали выбегать из казарм и группами бежать по направлению к Тереку. Вдогонку послышались выстрелы. Не обращая внимания на стрельбу, мы скатывались с кручи прямо

46

в Терек. Русло здесь было неглубоким, и кто вплавь, а кто вброд, изредка падая и барахтаясь, мы перебрались на другой берег.

Нас увидели с Молоканки и открыли встречный огонь по осетинам, прикрывая наш отход. Но всё же пятеро из нас получили ранения, но мы помогли им преодолеть Терек и добраться до своих.

Как выяснилось, в тот день, рано утром на Владикавказ со стороны Архонки и Ардона выдвинулась бело-казачьи войска совместно с осетинскими подразделениями. В их планах был внезапный захват спящего города. Части скрытно продвигались вдоль левого берега Терека через Владимирскую слободку с выходом на деревянный мост и по правому берегу через Курскую слободку. Но здесь их замысел обнаружила курская самооборона, и встретила их ружейным огнем. Часть белоказаков прорвалась к штабу в центре города, но здесь их встретило сопротивление, и завязалась уличная перестрелка - курские ребята цеплялись за каждый дом и стояли до последнего. Но все же центр города оказался занят казаками.

Часть казаков прошла через Шалдон в верхнюю Осетинскую слободку, и здесь осетины встретили их, как своих союзников. И вот к ним в плен мы и попали. Еще одна казачья часть стала продвигаться с севера через сады к Молоканской слободке. На подступах к садам наши посты вовремя обнаружили ее появление, и сюда было направлено подкрепление, которое заняло окопы и развернуло пулеметы. Вырвавшись из осетинского плена, мы с товарищами присоединились к обороняющимся.

Здесь силы обороны нашей слободки сдерживали казаков в течение последующих двух недель.

Надо сказать, что во время августовских событий ингуши откликнулись на призыв большевиков и хорошо нам помогли. (7 августа Г. Орджоникидзе на съезде ингушского народа в Базоркино отдал земли казачьих станиц Сунженского отдела - ныне Пригородный район, ингушам за помощь красным в отражении нападения белых на Владикавказ. Прим. Редактора). С первых дней мятежа их отряд выдвинулся из Грозного и занял позиции вдоль линии Терека со стороны села Базоркино вплоть до самого города. А затем уже вся Ингушетия ополчилась против казачества и их союзников осетин. Ингуши участили налеты на терские казачьи станицы, что вынудило казаков рассредоточить свои силы и, в конечном счете, под ударами отрядов Левандовского, Гегечкори и других сил 17 августа снять осаду и покинуть Владикавказ.

Мы торжествовали свою победу. Сделав небольшую передышку после изнурительных боев, мы взялись налаживать нашу организацию, особое внимание придавая дисциплине, укреплению бдительности и революционного духа.

В здании кадетского корпуса стали проводиться занятия по обучению командного состава навыкам организации военного дела и руководства подразделениями. Были создан и китайский отряд, состоящий в основном из рабочих свинцово-цинкового завода и путейцев.

Но казаки тоже не оставляли своей надежды на реванш. Они стали укреплять и организовывать свои части, создавали шпионскую сеть, агенты которой просачивались в город, осуществляли сбор сведений о наших частях и прощупывали настроение населения к большевикам. В городе также было немало контрреволюционеров и провокаторов, которые всячески старались подорвать возросший большевистский авторитет. Но все их усилия были тщетными, потому что простой народ не желал возвращения порядков, существовавших при царе и помещиках.

Вместе с тем, наши союзники, ингуши, был тот еще воинственный народ. В этом мне не раз пришлось убедиться.

47

Как-то в конце сентября 1918 года нам было поручено охранять железнодорожный мост в станице Котляревской, недалеко от станции «Прохладный». Казаки стянули сюда большие силы и в какой-то момент стали теснить нас. Сложилась критическая ситуация, и командиры наших частей товарищи Агниев, Тавасиев и Сорокин попросили ингушей поддержать нас своей кавалерией. Те откликнулись и вступили в бой с казаками, но как только потеряли буквально нескольких человек, они живо развернули своих лошадей и ретировались. Нам пришлось отступить, неся потери.

Аналогичная история произошла через месяц, в ноябре 1918 года. Вечером одного из дней наш отряд двинулся на Архонку, и к нам присоединился отряд ингушской кавалерии сотни в полторы сабель. К полуночи мы подошли к окраине станицы. Перейдя речку, мы столкнулись с пулеметным постом казаков. Они стрелять не стали, а бросив пулемет без лент, кинулись в сторону станицы, стреляя в воздух и привлекая внимание своих. Станица ожила, послышались выстрелы, и мы залегли в поле, высокой траве. Пули так и свистели над головой. Наша артиллерия открыла огонь, я воспользовался небольшим затишьем в стрельбе и выкатил свой пулемет на пригорок. Отсюда мне были видны позиции казаков и те места, откуда они вели огонь. Я стал прицельно гасить очаги этой стрельбы своими пулеметными очередями.

С левого фланга наши силы продвинулись к самой окраине села, но на атаку не решались из-за сильного огня противника. В таких ситуациях очень действенной является кавалерийская атака. Но на помощь ингушей рассчитывать не приходилось – при первых же выстрелах они укрылись в овраге, за речкой, и оттуда уже не появлялись до конца боя.

Наша перестрелка продолжалась около двух часов. За это время у нас ранило несколько человек, в том числе Саше Гегечкори снарядом повредило обе ноги. После ранения командира было принято решение прекратить бой и отступить. А ингушский отряд отступил еще раньше, снявшись из оврага уже при первых признаках нашего отхода.

И всё же позднее, в середине ноября, нам удалось частично обезоружить Архонку Ардон. Из Ардона часть нашего отряда - 50 человек пехоты с двумя пулемётными и двумя орудийными расчетами, направилась в Алагир.

В Алагир мы прибыли в два часа дня и расположились в здании школы, находящемся рядом с шоссейной дорогой. Мы распрягли лошадей, батарея заняла позицию на площадке перед школой, развернув орудия в сторону городской площади. Рядом со школой стоял большой сарай, и в нем расположился орудийный расчет.

Командовал нашим отрядом товарищ Огурцов, выходец с Курской слободки. Это был человек особого покроя, не боялся ни бога, ни черта, и был матершинником отъявленным. Но командиром он считался хорошим, всегда прислушивался к толковым советам и пользовался у нас авторитетом.

Тем временем кашевар наш стал налаживать свою кухню и готовить нам обед. Мы расположились, как дома, и чувствовали себя в безопасности. Кто-то завел песню, а кто-то балагурил и шутками веселил других.

Прошли уже более двух часов с момента прибытия сюда, обед ещё не поспел, и аппетит у всех уже разыгрался. Мы с двумя приятелями спустились во двор на запах еды, чтобы поинтересоваться поварскими делами, как вдруг услышали конский топот на улице и последовавший за ним шум и в помещении школы. Через несколько мгновений прозвучала громкая команда Огурцова:

- Товарищи, в ружьё!

Мы опрометью кинулись в помещение, где находились пулемёты.

Через окна школы была видна осетинская конница, выезжающая на площадь. Мои товарищи подтащили один пулемёт к окну, а я схватил другой пулемёт и стал спускать его

48

через парадную лестницу на улицу. Мой помощник, Фёдор Галкин, схватил пару коробок с лентами патронов и рванул за мной. Я выбежал на улицу, залег с пулеметом у выхода, и мне предстала следующая картина.

Метрах в пятидесяти перед школой расположились конные осетины, и их командир выкрикивает требование прекратить сопротивление и сложить оружие. Из школы выходит наш командир Огурцова в сопровождении Давида Ковешникова, и направляется к осетинам для ведения переговоров.

Понимая уязвимость позиции, я перетащил пулемет за угол здания, развернул его в сторону противника и залег за его щитком. Фёдор бросил мне коробку с лентой, я зарядил пулемёт и, лежа, и стал ждать развития событий. Огурцов краем глаза следил за моим перемещением, и как только я скрылся за углом, они с Давидом бросились в сторону здания школы с громким криком:

- Огонь!

Тут же батарея откликнулась оглушительным залпом, среди кавалерии пошло смятение и всадники, открыв беспорядочный огонь, кинулись врассыпную. Я тоже открыл огонь из пулемета, и через мгновение ока площадь очистилась, и только несколько убитых всадников и лошадей остались лежать на земле.

Неприятель не покинул города, а занял позиции на его окраинах и на опушке леса, прилегающей к шоссейной дороге, и стали вести обстрел здания школы. Мы оказались в окружении. К ночи стрельба стихала, лишь изредка слышались отдельные выстрелы. С рассветом перестрелка возобновилась.

Это противостояние продолжалось около десяти дней. Неприятель периодически высылал нам своих парламентёров для переговоров и требовал, чтобы мы сдались. Мы категорически отвергали их ультиматумы, и Огурцов твердо сообщал каждый раз, что мы предпочитаем пасть в честном бою, чем сдаться с позором.

Несколько раз мы высылали своих гонцов в тыл с просьбой прислать подкрепление и освободить нас из окружения. Но всё было безрезультатно, и помощь дождаться мы никак не могли. Наше сопротивление не ослабевало, но патроны и снаряды были на исходе, и потери росли - у нас уже было трое убитых и семеро раненных. Видя безвыходность своего положения, мы решили пойти на прорыв осады и уйти лесом к Владикавказу.

Выступление было намечено на ночное время, и мы с волнением готовились к этому смертельно опасному рейду. Но, к нашему облегчению, накануне днем послышались отдаленные орудийные залпы, и у нас появилась слабая надежда на помощь.

Прошло часа три, пулемётные очереди и оружейные выстрелы стали слышаться все отчетливее, и стало очевидно, что эта помощь уже близка. Но, одновременно с этим, осетинский обстрел наших позиций усилился, но это была не столь опасно, поскольку артиллерии у них не было.

Внезапно недалеко от нашего здания стали разрываться бомбы. В первое мгновение нам показалось, что осетины разжились бомбометами, и нам придется туго. Но взрывы постепенно переместились к окраинам города, и стало ясно, что наши силы, готовя наступление на город, вели беглый огонь по Алагиру.

К вечеру сопротивление осетин стало ослабевать, и они стали отступать по Военно-Осетинской дороге. С их отходом в Алагир ворвалась наша кавалерия и с шашками наголо помчалась по улицам города.

Я тогда еще не представлял общей картины боя и развернул пулемёт в сторону всадников, но огня не открывал. Всадники неслись прямо на нас, и когда я услышал возгласы «Урааа!», поднялся во весь рост, снял фуражку и стал ею приветственно махать. Уже издалека я узнал среди скакавших впереди Павла Шимпина, которого мы посылали известить о нашем окружении. Подъехав к нам, он спешился, и мы бросились в объятия, не

49

скрывая своей радости. Он сообщил, что на выручку нам пришли части Первого Грозненского Красного Полка.

В этот вечер весь город был полностью очищен от врагов.

На следующий день было созвано совещание, на котором присутствовали товарищи Орджоникидзе, Огнев, Тасуй, Гарайский и наши командиры. Было решено оставить Алагир и стянуть все силы во Владикавказ, чтобы сосредоточиться на его защите от банд Деникин и Шкуро, приближающихся к городу.

Первыми в сторону Владикавказа через станицу Ардон выдвинулись наш батальон, кавалерия и Гогечкорский отряд, входящие в состав освободившего нас полка. Часть нашего отряда - Коммунистическая рота с моим пулеметным расчетом, и небольшой кавалерийский эскадрон остались и для прикрытия отхода. Пулемет я установил на тачанку, изобретение дикой дивизии – лёгкую открытую повозку с парой лошадей, задняя часть которой была приспособлена для ведения пулеметной стрельбы в разных направлениях.

Враги нас преследовать не стали, и наши части благополучно добрались до Ардона, не стали задерживаться здесь, продолжили свой отход и, миновав Архонку, с рассветом следующего дня прибыли во Владикавказ.

Терское казачество было довольно неоднородным, и далеко не все активно сопротивлялись советской власти. Но когда пошли слухи о приближении Деникина и Шкуро к Кавказу, большинство казаков стало воспринимать Добровольческую Казачью армию как защитницу их интересов и освободителя от большевиков. Поэтому Владикавказский красногвардейский гарнизон стал готовиться к встрече этой нарастающей угрозы, и мобилизовывал силы для возведения оборонительных рубежей на окраинах города.

Наша Коммунистическая рота, оставшаяся в Архонке, первой столкнулась с наступающими частями деникинцев, и под сильным нажимом их «волчьего» отряда (так называли отряд казаков, носивших волчьи шапки) также отступила в город.

В середине декабря передовые отряды Деникина вышли к окраинам города. Первая перестрелка с ними началась на Владимирской стороне, и, постепенно, фронт начал расширяться вдоль Большого бугра в направлении Лысой горы, а затем охватил и правый берег Терека, пройдя по границе Курской слободки.

Бои приобретали все более ожесточенный характер. Наступающие имели значительный численный перевес, и возникла реальная угроза занятия города деникинцами.

В один из дней командование обороной приказало нашим частям собраться с целью организованного отхода из города.

Рано утром к штабу прибыл наш полк, отряд курсантов – будущих командиров, и китайский отряд. Мы построились и походным порядком выдвинулись по направлению к Базоркино: курсанты во главе, затем – китайцы, и замыкал колонну наш полк. Но, пройдя немного, наш полк получил приказ вернуться для защиты отрядов самообороны, подвергшихся атаке силами Шкуро со стороны Архонки. Курсанты и китайский отряд проследовал далее, в Грозный, а мы возвратились на прежние позиции.

С этого дня завязались наши ожесточенные бои с превосходящими силами Добровольческой армии, которые продолжались две недели.

Помощь в обороне города нам оказали ингушские подразделения, стянувшиеся из окрестностей, в том числе из бывших казачьих станиц, но, несмотря на их поддержку, силы наши были неравны. Кроме того, в городе и окрестностях свирепствовал тиф, и почти вся наша Десятая армия была поражена этой смертельной болезнью.

50

Бывший кадетский корпус превратился во временный госпиталь, и все его помещения были переполнены тифозными больными. Медицинская помощь была плохая, медикаменты отсутствовали, и смерть ежедневно уносила десятки и сотни людей. Каждый день из госпиталя выносили умерших и сваливали их в братские могилы тут же, за кадетским корпусом.

Две недели мы продолжали вести оборонительные бои, дрались за каждый дом и каждый угол. Люди бросали свои жилища и бежали, кто куда мог. Казачьи и осетинские части старались смести Молоканскую и Курскую слободки с лица земли, грабили опустевшие дома в занятых районах и поджигали их. Над жителями, подозреваемыми в связях с большевиками, учиняли жестокую расправу, многих убивали на месте. Особо этими зверствами отличалась бойцы дивизии Шкуро.

Наши части были сильно измотаны боями, не спали сутками и не имели питания. Ждать подкрепления было неоткуда - мы были совершенно изолированы от центра, прижаты к горам и не имели связи. Болезнь косила наши ряды, не щадя ни бойцов, ни командиров. Я тоже почувствовал себя больным и стал терять силы. Но, несмотря на слабость, я старался перебороть недуг, и бегал от одного пулеметного гнезда к другому, осматривал состояние и исправность пулемётов и руководил действиями подчиненных.

Видя подавляющее превосходство противника, наше командование приняло решение отводить оставшиеся силы частично по Военно-Грузинской дороге, остальных - через Мамисонский перевал, по Военно-Осетинской дороге.

Погода была холодная, дули пронзительные ветры, временами моросило, и дорога покрывалась коркой льда. Но наши измотанные части, и с ними раненные и полубольные бойцы, отступали в горы и искали там спасения. Они знали, что если они останутся, их ждет неминуемая смерть от рук белоказаков, и они с трудом двигались вслед отступающей Красной армии, и не все из них осиливали этот путь.

Ещё за несколько дней до отступления наших частей я почувствовал, что окончательно выбиваюсь из сил. Я до последнего старался оставаться в строю, но перед отходом мои товарищи увидели мое плачевное состояние и посоветовали не уходить с ними, а остаться в городе. Они чувствовали, что я не осилю переход и умру в пути. Пришлось согласиться с их доводами, и я долго смотрел им вслед с тяжелым сердцем, пока они не скрылись в вечерней мгле.

Впрочем, я чувствовал себя, как полупьяный, голова была словно в тисках, меня лихорадило, и я уже переставал замечать и бегущих людей и различать неумолкающую пулеметную стрельбу, доносящуюся со стороны Большого бугра.

В это время казаки уже вышли на подступы к Молоканской слободке, а к ночи они и вовсе перерезали Военно-Грузинскую дорогу и расправились отставшей группой красноармейцами, расстреляв их на месте.

Не помню, как я дошел до дома сестры. Мы жили в то время у дяди Елизарова, и лишь услышал, сестра Поля меня встретила со словами:

- Хорошо, что ты не пошёл с остальными, ведь ты совсем больной. Ты бы в дороге пропал, а здесь как-нибудь спасёшься.

К тому времени совсем стемнело, и стрельба прекратилась.

В кухне оторвали две половые доски и стали обустраивать внизу место для меня и нескольких моих товарищей. Среди них были мои двоюродные братья Николай и Александр Елизаровы, а позже к нам присоединился их зять Яшка Якушинский, тоже красноармеец, не успевший уйти в горы.

Под полом можно было разместиться только лежа. Сестра организовала мне подобие постели, я с трудом устроился на ней и положил рядом с собой винтовку.

51

Эту ночь мы провели под полом вчетвером. Я чувствовал себя окончательно сломленным болезнью, меня бросало в жар и лихорадило, голову стискивало обручем и полубредовые образы мелькали пред глазами. Сестра иногда давала мне теплое питье, которое приносило слабое облегчение.

Не помню, как я пережили эту ночь и дождался рассвета. Утром я немного пришел в себя, и сестра поведала, что пьяные казаки вместе с осетинами проводят обыски в домах на слободке, бесчинствуют и издеваются над жителями, всех подозрительных расстреливают без разбора. Вскоре и нам довелось пережить несколько тревожных и томительных минут, когда в наш дом ворвались казаки и стали производить обыск. К счастью, они ничего не обнаружили и вскоре ушли.

Остаток дня мы провели в тревоге. Вечером сестра рассказала, что на углу Тифлисской и Ольгинской улиц установили виселицу, на которой казнят захваченных в госпитале больных тифом красноармейцев, в первую очередь, красных командиров. Среди повешенных были Гарайский, Сорокин, Щербаев и другие. Пьяные казаки учинили расправу над раненными и больными красноармейцами прямо на больничных кроватях, закалывая их штыками. По рассказам очевидцев, это было жуткое зрелище.

Через три дня после расправы казаки мобилизовали население для рытья братские могил, куда затем они, как попало, сбрасывали трупы, обращаясь с ними, как с дохлыми собаками. В этой могиле за кадетским корпусом потом было насчитано восемнадцать тысяч бойцов, павших от рук этих палачей и погибших от тифа.

Первую неделю бесчинства пьяных казаков и осетин не имели границ, они могли без разбора насиловать и грабить жителей слободок, хватать любого подозрительного в сочувствии большевикам, а тем более красногвардейца, выводить его в сады и расстреливать.

Виселицы, кроме Ольгинской улицы, были установлены еще в четырех местах в городе – на площади Свободы, на Курской слободке, на Апшеронской улице и на городском кладбище. На каждой было казнено по нескольку тысяч человек, и казнённые висели в течение трех дней. Вид повешенных вызывал трепет и отвращение у жителей, и этими зверствами казачество окончательно утратило поддержку и сочувствие у простых людей.

Всю первую неделю с момента захвата Добровольческой армией Владикавказа я провалялся в тифозной горячке, но благодаря заботам сестры стал понемногу приходить в себя и поправляться. Мне приходилось лежать под полом, воздух был тяжёлый и сырой, но я вынужден был мириться с этим, поскольку другого выхода не было.

Когда мне стало несколько легче, я стал понемногу подниматься наверх, на открытый воздух, с настороженностью ожидая возможной казачьей облавы. Правда, к тому времени казаки снялись с постоя в слободках, с их уходом облавы и бесчинства прекратились. Поэтому опасность была уже не столь острой, как в первые три дня после ухода красных, когда город был фактически отдан на откуп белоказакам.

Вскоре я окреп, и мог уже проводить все время на ногах. Ко мне стали заходить мои товарищи по несчастью, также скрывающиеся от возможной расправы или мобилизации. Дело в том, что после захвата Владикавказа командование Добровольческой армии издало приказ о начале мобилизации и формировании распущенного в 1918 г. Апшеронского полка, и многие местные жители подходящего возраста принудительно зачислялись в его ряды.

По завершении мобилизации ситуация в городе постепенно стабилизировалась, и уже без особых опасений можно было появляться на улицах городских окраин.

От моих товарищей я узнал, что в Длинной долине, в Ингушетии, в относительной безопасности скрывается вооруженный отряд наших товарищей, ушедших от

52

преследований белоказаков. У многих из нас появилось желание присоединиться к нему, но это было бы довольно рисковым мероприятием, так как на единственной дороге, ведущей туда, за винокуренным заводом Сараджева, стоял казачий кордон. Мы решили выждать некоторое время и улучить более подходящий момент для присоединения к этому отряду.

Вечером 10-го марта мы с Галкиным Фёдором и Мамоновым Александром зашли в пивную на Ольгинской улице. Было довольно тепло, мы сели за стол и заказали по кружке пива. Вскоре в пивную зашли Муравлёв Павел с дядей Пашей Мастюгиным, присели за наш столик, заказали пива и угостили нас.

Не успели мы обмолвиться и парой фраз, как в помещение зашли два офицера в сопровождении вооруженных казаков и стали проверять у всех документы. У меня сразу по коже мороз пошёл - ну, думаю, пропали мы.

Таких, как мы, без документов, оказалось семь человек. Нас взяли под конвой и, несмотря на уговоры дяди Паши, повели в комендантское управление, находящееся на улице Ремесленной в доме Замковой, за городским театром. Дядя Павел с Муравлёвым сопроводили нас до управления в надежде оказать нам поддержку. Оказалось, что у Мастюгина здесь служил знакомый ему поручик, осетин по национальности, который доводился двоюродным братом начальнику полиции Иванову.

Нас ввели в помещение комендантскому управлению и сдали караульному. Мы с тревогой ожидали свою участь, ощущая, как неприятные мурашки пробегали по спине, и гадали, что можно предпринять в этой скверной ситуации. Я понимал, что мы попали в жесткий переплет, но у меня все же теплилась небольшая надежда на помощь дяди Паши.

Через некоторое время нас троих препроводили в кабинет начальника, где помимо него присутствовал и этот поручик. Полковник стал вести допрос, и первым делом обратился ко мне с вопросом о том, служили ли я в Красной армии. Я ответил, в начале 1918 года прибыл с турецкого фронта, где служил в 21 стрелковом полку, а по прибытии домой работал на заводе, после чего меня свалил тиф, от которого я только что оправился. Полковник задал еще несколько вопросов мне и моим товарищам, получил от них похожие ответы и в тонкости дальше особо вникать не стал.

Было видно, что он удовлетворился своим допросом. В заключении он сказал:

- Передаю вас в распоряжение поручика, который определит вам свои обязанности отныне. Делаю это под поручительство его и вашего дяди, которым надлежит отвечать за вас головой.

Мы вышли в коридор вслед за поручиком, он проследовал в канцелярию и распорядился выдать нам справки и направление на работы.

Через несколько минут мы, со справками в руках, были уже на улице и не верили в это счастливое избавление и такое удачное стечение обстоятельств. Если бы не дядька и его знакомый поручик – никто бы не стал с нами разбираться и легко счел бы, что одетые в военную форму и не имеющие документов молодые люди наверняка красноармейцы. И попали бы за мгновение ока за решетку, и вся подноготная нашего прошлого там быстро бы открылась. Ну а там наша дальнейшая судьба была бы известна.

Мы стали горячо благодарить дядю Пашу и дали ему своё слово, что в ближайшем будущем точно не подведём его. Ну а дальше – как время покажет, думали мы.

На следующий день мы с Галкиным со справками на руках уже без особых опасений прошли через центр города и, согласно предписанию, явились в офицерское общежитие на улице Лорис-Меликова (ныне ул. Ленина). В канцелярии общежития, к нашему удивлению, нам встретился старый знакомый Колька Козел, работающий там старшим писарем. Мы отдали ему направления, и он лукаво ухмыльнулся:

- Ну, что-ж, это не плохо - свои пожаловали, значит, дело будет.

53

После этих слов наш разговор пошел без обиняков, по-товарищески, и мы кратко поведали нашу историю. На вопрос о наших обязанностях он кивнул на швабру и с улыбкой сообщил, что вот она да веник теперь будут нашим главным оружием. Нам надлежало каждое утро убирать офицерские номера, выметать пол и мыть его шваброй, топить печи и иногда дежурить по канцелярии.

Затем он представил нас коменданту общежития поручику Тертерову, и с этого дня пошла наша новая служба.

Находясь в среде офицеров, мы невольно оказывались в курсе всех событий, разворачивающихся как на Кавказе, так и на остальных фронтах, и все картина происходящего невольно представала перед нашими глазами.

Как-то раз ко мне на квартиру тайком зашел бывший сослуживец красноармеец Ковешников Давид, и рассказал, что прибыл из Длинной долины для сбора сведений о состоянии дел в городе. На мои расспросы о его товарищах и об отношении к ним ингушей он назвал знакомых мне Щёткина, Кувшинова и некоторых других моих знакомых, и добавил с усмешкой, что никто их там даром не содержал, и всем приходилось трудиться. Я выразил сожаление, что мы не смогли к ним вовремя присоединиться и попали в облаву, на что тот посоветовал оставаться пока на прежнем месте и снабжать его сведениями о состоянии дел в Добровольческой Армии. Он брался за передачу этих данных в штаб отряда Кувшинову.

И началась наша новая непростая работа – мы выуживали нужные сведения у прибывающих сюда офицеров и старались не вызвать у них подозрений.

К тому времени Будёновская кавалерия стала теснить белоказаков по всем направлениям на юге, положение белых на фронтах складывалось все более неутешительно. Многие из них, отступая, оказывались во Владикавказе.

Наше общежитие было переполнено, здесь даже стали расселять рядовых казаки, и почти все они часто уж с утра были полупьяными. Вещи и винтовки они разбрасывали, как попало, царила атмосфера всеобщего уныния, и в адрес начальства то и дело раздавались упреки и обвинения во всех бедах.

Этот нарастающий хаос был нам на руку – мы старались пользоваться удобными моментами и незаметно подбирали и прятали оружие. В общей сложности нам удалось вынести через черный ход переправить в Длинную долину двенадцать винтовок и приличное количество патронов.

А уже через несколько дней, когда Добровольческая армия потерпела очередное поражение, и общежитие стало напоминать встревоженный улей, я воспользовался неразберихой и похитил из канцелярии алфавитную книгу со списками проживавших там офицеров.

Наше положение в общежитии становилось все более небезопасным, и поэтому сразу после похищения списков мы с Галкиным решили более не медлить, и тем же вечером отправились в отряд Кувшинова.

Наше пребывание в Долгой долине оказалось непродолжительным. Под ударами Красной конницы вдоль всего кавказского фронта войска Добровольческой армии окончательно дрогнули, и ее разрозненные части стали беспорядочно отступать по Военно-Грузинской дороге. Многие сдавались в плен и переходили на сторону красных, но было немало и тех, кто питал непримиримую ненависть к большевикам и уходил за пределы России.

Во время отступления белоказаков мы вместе со своими союзниками ингушами не раз проводили налеты на отходящие части в районе Реданта и Уланного сада. Мне довелось дважды участвовать в таких рейдах и затем сопровождать отбитый провиант и лошадей в Длинную долину.

54

В начале 1920 года Владикавказ был окончательно очищен от белогвардейцев, и наш отряд первым вошел в город. Через три дня к нам присоединился Шмаловский отряд, а днем позже в город вступила конница Жлобинского отряда Одиннадцатой Армии.

После занятия города Красной армией во Владикавказе стали формироваться советские учреждения. Одной из первых в марте 1920 года была создана Терская областная Чрезвычайная комиссия, и с первого дня её существования я был зачислен в ее ряды.

Первые время я работал в конспиративной части, и в мои обязанности входило выявление контрреволюционных элементов в городе. Со мной работал и мой старый товарищ Ковешников, но он в этом деле слабо разбирался, и мне приходилось давать ему советы и рекомендации. Хотя я и сам не особенно разбирался во всех тонкостях нового для меня занятия, но всё же инстинктивно догадывался, как подобает работать чекисту, и вскоре нам удалось отличиться поимкой нескольких контрреволюционеров.

Через два месяца меня вызвали в управление ЧК, находившееся в здании бывшего доходного дома Воробьёва на пересечении улиц Воронцовской и Лорис-Меликова. Председателем Терской областной ЧК был тогда товарищ Цинцадзе, секретно-оперативной частью руководил Горлин, а старшим комиссаром был Михаил Мещеряков. Товарищ Цинцадзе предложил мне должность комиссара оперативной части, и я согласился.

В мое подчинение назначили Фролов Иосифа и Воронов Фёдора. Наша деятельность, помимо работы в управлении, сопровождалась выездами на места для проведения обысков в домах контрреволюционных и подозрительных элементов, поимкой бандитов и спекулянтов. Нам приходилось выезжать в прилегающие окрестности города и осуществлять разработанные управлением операции. В нашем распоряжении был автомобиль, и нам давалось право производить задержания и аресты подозреваемых по своему усмотрению.

Опасность поджидала нас на каждом шагу, но мы с ней особо не считались – работать надо было, не покладая рук, в любое время суток – и днем, и ночью. При этом мы соблюдали предельную бдительность и осторожность.

В августе 1920 года, когда город был, в основном, очищен от явных контрреволюционных и преступных элементов, мы с Фроловым были переброшены в Нальчик для работы в местном политбюро. Уполномоченным от этого политбюро к нам был прикомандирован товарищ Попов.

Управление политбюро находилось на Кабардинской улице, а напротив него располагалась двухэтажная гостиница. Первое время мы с Фроловым занимали номер в этой гостинице, но потом неподалеку мы нашли уютную квартиру у одной кабардинки, бывшей прислуги местного помещика. Здесь нам было гораздо удобней и спокойней.

В отношении наличия подозрительных лиц и контрреволюционной деятельности Нальчик было сравнительно спокойным местом. Но и здесь мы вели себя предельно осторожно - ведь малейший промах и мог нам дорого обойтись. Мы действовали по принципу, «гляди в оба» и «держи ушки на макушке», «на бога надейся, а сам не плошай», хотя «бога» в ту пору мы старались уже не упоминать. Пока сам все не обследуешь в деталях, действий не предпринимай, но потом проявляй принципиальность и решительность, чтобы враг чувствовал, что чекист следит зорко и надежно защищает завоеванную свободу рабочего класса, дело Коммунистической партии Ленина.

Тем не менее, первое время в Нальчике нам довелось испытать определенные трудности в отношениях с кабардинцами, особенно в окрестных селениях. Серьезную поддержку в вопросе поиска и нейтрализации бандитов и прочей контры из среды бывших

55

капиталистов и кулаков нам оказали кабардинский отряд Калмыкова и отряд особого отдела политбюро под командованием отчаянного безногого командира Киракозова.

В конце сентября 1920 года политбюро поручило мне задание провести операцию в кабардинском селении Доужок в сорока километрах от Нальчика. В мое распоряжение было выделено двадцать пять кабардинских кавалеристов из отряда особого отдела политбюро.

Из Нальчика мы выехали рано утром, погода стояла хорошая, и ехать на лошадях было легко - навыки езды верхом я имел с детства, и чувствовал себя в седле не хуже иного кавалериста. Дорогой мы обсуждали план, как лучше застать подозреваемых врасплох, но, к сожалению, местности я не знал, и во всем полагался на командира кабардинского подразделения, знакомого с этими краями.

Селение находилось в своего рода котловине в окружении гор. С вершины перевала оно предстало перед нами нам, словно лежащее на ладони. Кабардинец уточнил у меня конкретное место операции, и мы, разделившись на две группы, быстро поехали к намеченной цели.

Всех подозрительных, попадавшихся навстречу, мы задерживали и проверяли на наличие оружия, и без особых заминок продолжали движение. Жители были напуганы нашим внезапным появлением, и старались быстрее скрыться в своих домах.

Мы окружили здание, в котором, по нашим сведениями, находились подозреваемые в бандитизме, и без особых затруднений арестовали находящихся там семерых налетчиков, не успевших оказать даже видимое сопротивление и скрыться. В прилегающем к дому сарае мы обнаружили несколько винтовок и револьверов системы «Наган». Мы, погрузили арестованных и оружие на две арбы и на пять верховых лошадей, и под конвоем вывезли их в Нальчик.

В подобной обстановке я поработал в Нальчике до конца ноября 1920 года, а затем был отозван обратно во Владикавказ, где вернулся к исполнению своих прежних обязанностей.

Начальство в ЧК к тому времени частично сменилось – заместителем председателя работал Угаров, вместо секретаря Дудошкина Николая назначили Торогова. Моим начальником, по-прежнему, оставался Мещеряков.

С возвращением во Владикавказ меня все чаще стали посещать мысли о моей холостяцкой жизни. Мне уже шел двадцать восьмой год, и пора было задуматься о семье и домашнем очаге, ощутить женскую заботу испытать простые радости женатого человека.

Родителей моих уже не было в живых – отец умер в 1919 году, бабушка тоже ненамного его пережила, почти все сёстры имели семьи, хотя не все у них складывалось благополучно.

Екатерина первое время после замужества жила с мужем безбедно, но после революции их жизнь разладилась. Пелагея потеряла мужа в Грозном, и осталась с двумя детьми, перебивалась с кваса на воду, тянула ребятишек из последних сил.

Была на примете у меня одна девушка – Прасковья Дрожжина. Я к ней присматривался уже года два и водил с ней дружбу. И вот подошло мое время - закончились войны, советская власть надежно укрепилась, - и я решил, что настала пора жениться, и сделал Прасковье предложение. Она согласилась, и осенью 1920 года мы сыграли свадьбу.

В феврале 1921 года меня временно перевели на работу в третий отдел милиции. В это время была введена вещевая повинность для населения, и я был назначен председателем комиссии по введению и исполнению этой повинности. Несмотря на мои возражения, товарищ Мещеряков настоял на том, чтобы я заведовал участком, где все

56

были мне знакомы. Людей всех здесь я знал наперечёт, кто как живёт и что имеет, и в мои обязанности вменялось распределение населения участка по категориям для обложения налогом. Это было партийное поручение, и мне надлежало неукоснительно его исполнять, не считаясь ни с родством, ни с личными отношениями. И я приступил к этой работе.

Мне был выделен аппарат канцелярских работников, а также трое сотрудников для оперативного уточнения обстоятельств имущественного состояния. Многие жители выражали протест против отнесения их в ту или иную категорию, и нам приходилось проводить дополнительную проверку на месте.

И вот тут стала складываться следующая картина. Некоторые мои знакомые обращались не ко мне лично, а приходили к моей жене с жалобами, что, мол, ее муженёк не правильно их облагает. Они простодушно полагали, что жена сможет повлиять на мое решение. Меня это страшно возмущало – я должен был строго руководствоваться должностными инструкциями и указаниями партии, и жена мне была не указ. Я свято верил, что в трудный момент мы были обязаны помочь нашему советскому народу, как того требовала партия, и проявлял принципиальность в работе. Поэтому я просил её передать всем, кто к ней приходил жаловаться, обращаться ко мне официально, с подачей заявления о неправильном их обложении, ибо сам, лично, освобождать никого от повинности я не имел ни основания, ни права.

Вскоре эта работа со всеми ее перипетиями и осложнениями была завершена, и я вновь вернулся к работе в Чрезвычайной комиссии.

Месяца через два после возвращения из милиции товарищ Угаров вызвал меня в свой кабинет и сообщил, руководство отобрало пять человек, в том числе и товарища Соколова (это был мой псевдоним), для направления в Москву на учебу, на год или даже более того, как пойдет дело. Но до отправки мне предстояло убыть в Моздок на временную работу в местном политотделе в должности комиссара, для налаживания там должного порядка и дисциплины. Он добавил, что он верит в мои силы, и что я хорошо справляюсь с этой задачей.

Я вышел из кабинета во взволнованном состоянии с мыслями об открывающихся перспективах. Всю дорогу домой я думал, как мне повести себя с женой, что и как ей сказать. Ведь она и её родные сёстры после истории с вещевой повинностью неустанно умоляли меня уволиться из этого учреждения. Но вопрос ухода из органов был очень серьёзным. Они даже не представляли себе, что для увольнения отсюда были необходимы осень веские причины, например такие, как тяжелая болезнь или плохое исполнение своих обязанностей. Ни то, ни другое предъявить я не мог. Я числился на хорошем счету, у меня был солидный послужной список, и я уже был кандидатом в члены партии. Тем более неразумно было поднимать вопрос об увольнении именно сейчас, когда мою кандидатуру выдвинули на обучение в Москву. Да и к чему я вернусь, если уйду из органов – к столярной работе, после семи лет перерыва? У меня же нет ни инструмента, ни средств особых для организации дела, да и навыки уже утрачены.

До того мои мысли дошли, что если бы я предполагал, что так дела мои могут повернуться, то отложил бы женитьбу. Я решил, что приду домой и поговорю с женой по душам - может мне удастся убедить её, и она согласится со мной поехать на время в Моздок, а там свыкнется с новой обстановкой и даст согласие на переезд в Москву.

Пришел я с этими непростыми мыслями домой. Жена ожидает меня в хорошем настроении, смотрит на меня, ка обычно, и ни о чем не догадывается. Мы с ней сели за стол поужинать, и я завёл разговор на тревожащую меня тему. Изложил свое мнение о том, что считаю необходимо поехать в Моздок, а потом и в Москву, а там и дорога нам будет открыта.

57

Жена погрустнела и впала в глубокую задумчивость, на глазах у неё появились слёзы. Видно, стали терзать ее тревожные мысли о возможном расставании с матерью, с братьями и сестрами. Жила она всегда безвыездно - только свой огород да базар, кино по выходным, - и дальше Архонки бывать ей не приходилось. Пугала ее перспектива ехать в дальние края и жить среди чужих людей в незнакомом, чужом городе, пусть даже и в Москве.

- Пойду, поговорю с матерью и братьями. Но ты ж знаешь, что они больше меня мечтают, чтобы ты уволился оттуда. Это такое опасном место, тебе ведь могут отомстить - подкараулить и убить враги народа. А что я тогда буду делать? Если ты любишь меня и себя жалеешь, лучше уволься как-нибудь.

Мы решили, что она следующий день пойдёт к своей матери и поговорит с ней в отношении моего плана. Я же направился в своё учреждение за документами для выезда в Моздок. Документы были готовы, и на следующий день мне следовало убыть по назначению.

Пришел я домой, вижу - что жена сидит в подавленном состоянии, и даже тень улыбки, с которой она встречала меня прежде, исчезла с лица.

Упавшим голосом она сказала, что была у родных, и все настаивают на мом уходе с работы.

Стало мне ее жалко, но решение свое я пока категорически менять не захотел и обещал ей еще раз все взвесить.

И на следующий день я распрощался с женой и уехал в Моздок. Со мной отправились ещё два товарища - Коваленко и Волков. Они следовали со своими жёнами, и в их глазах читался вопрос, почему я еду один. Мне было как-то неловко обсуждать причину, по которой жена не поехала со мной; я сослался на ее нездоровье, и эту тему мы больше не затрагивали.

В политотделе Моздокского округа меня приняли, как своего старого сотрудника. Политотдел находился в центре города, и нам были предоставлены квартиры с обстановкой на той же улице, неподалеку от нашего учреждения.

В Моздоке большинство населения составляли выходцы из казаков, и поэтому работа наша была сопряжена с определенной опасностью. Одному здесь было рискованно появляться на улице, и чтобы не быть застигнутым врасплох, мы действовали в паре. Со мной, как правило, работал Коваленко.

Постепенно мы налаживали свою революционную работу. Порой нам приходилось выезжать на операции, мы действовали смело и решительно, и это поднимало наш авторитет в городе.

Так, за работой, незаметно проходили дни. Я часто писал жене, и по ответным письмам чувствовалось, что она очень по мне скучала. Мне тоже нелегко было переносить эту разлуку, и в письмах я просил ее приехать ко мне хотя бы на время. Но она проявляла упорство, и я догадывался, что она поступает так под давлением родственников, опасающихся, что, попав под мое влияние, она не устоит, смирится с судьбой и согласится уехать в Москву.

В конце концов, такое положение дел меня перестало устраивать, я поколебался еще какое-то время и сделал свой нелегкий выбор - подать заявление об увольнении из органов и снятии моей кандидатуры на учёбу. А формулировку причины выбрал такую - в связи нервным расстройством. Напишу так, а там будь что будет. Хотя догадывался, что препятствия со стороны нашего начальства будут очень серьезные, но все же написал заявление на имя товарища Угарова и отправил его заказным письмом в ЧК.

58

Вскоре я получил вызов в управление и догадался, что он связан с моим заявлением. В поезде я всю дорогу представлял себе, что меня ожидает, и как я буду выглядеть в глазах начальства. Ведь руководство уважало за мою работу, и я был всегда на хорошем счету и с честью выходил из любых ситуаций и передряг. Скажут, что это не иначе, как влияние жены – был холостым, работа спорилась, а женился - и все пошло прахом. А то еще сочтут оппортунистом или кем-нибудь еще в этом роде, а тут уже одним увольнением дело не обойдется. В общем, мысли были самые невеселые.

Приехал домой - жена не ожидала моего приезда и встретила с радостью, как положено. Она была дома не одна, с ней были её сёстры. Младшая, Екатерина, все это время ночевала с ней, потому что жена боялась одна находиться ночью в доме.

Я рассказал ей, что меня неожиданно вызвало к себе моё начальство, и сообщил возможную причину этого вызова.

Вечер провели за разговорами: я ей рассказал, как работал в Моздоке, кто со мной был, и чем мы занимались. Поведал о квартире с обстановкой, о том, как коротал в одиночестве вечернее время, завидуя женатым сослуживцам и выслушивая их недоуменные расспросы о жене. Все это я говорил, внутренне сожалея о ее несговорчивости и влиянии на нее родни, и в словах моих сквозила тревога о моей участи.

Тут я заметил, что до жены стала, наконец, доходить вся серьезность моего положения, и я почувствовал, что ее также охватило беспокойство.

- А что я буду делать, если тебя посадят?

- А вот в том-то и дело, но сейчас я не смогу тебе ничего сказать. Заварили сами эту кашу, теперь будем сами ее расхлёбывать. Завтра всё выяснится, а теперь пора на покой.

Наутро я попрощался с женой - она немного всплакнула, но я её успокоил, что ничего не случится, - вышел из дому и направился в ЧК.

Перед тем, как зайти к председателю, товарищу Угарову, я решил заглянуть в оперативную часть к своему начальнику.

Мещеряков встретил меня недружелюбно, можно сказать, холодно.

- Ты что же это надумал, товарищ Лышков? Что же тебя побудило подать заявление об уходе? Что это значит? Москва тебя напугала, или же молодая жена так на тебя повлияла? Не иначе – жена! Правду скажи мне, по-товарищески, и давай уничтожим твоё заявление, и всё будет в порядке. А если нет - сам иди к товарищу Угарову и давай ему свои объяснения, на что ты опираешься по поводу своего ухода.

И он мне еще много говорил про то, что я теряю свое счастье, и буду жалеть об этом потом, и что мне предстоит учеба, повышение политических знаний, а вместе с ними и открытые двери в будущее, и про мой опыт гражданской войны и уважение начальства, про честь быть бдительным советским часовым и про возможную утрату всего этого. Закончил он словами:

- Вот такая моя мораль к тебе. Даю тебе на размышления полчаса и надеюсь на правильность выбора.

Я вышел в коридор. Эти минуты для меня были роковыми. Меня терзали глубокие сомнения, чувство долга с примесью ютящегося где-то в глубине души честолюбия боролось с любовью к жене и желанием сохранить семью. И последнее взяло верх. Теперь я понимаю, что это была слабость, обусловленная понятными чувствами, но тогда это решение казалось для меня наиболее правильным.

Я встал со стула и направился прямо к заместителю председателя ЧК. Подойдя по коридору, я подошел к кабинету Угарова, постучал в дверь и вошёл. Товарищ Угаров взглянул на меня и предложил сесть напротив.

- Ну, рассказывайте, товарищ Лышков, что вас побуждает к увольнению? И что это на вас подействовало? Что за причина? Говори ясно и коротко.

59

Он переходил с «вы» на «ты» и обратно.

Я ответил коротко:

- Хочу отдохнуть, товарищ Угаров, потому что я с 1914 года и по сей день на военной службе. Без отдыха седьмой год служу.

- Вы полагаете, что мы в безопасности, что войны нет и всё кончено, теперь мы можем спокойно спать и идти, кому куда вздумается, пребывать в беспечности и жить спокойно? Нет, это с вашей стороны большая ошибка, потому что враг наш, то есть враг народа - он среди нас, а поэтому нам нужно быть всегда начеку и охранять завоеванную нами свободу от хищников, палачей и врагов трудящихся! Мы должны быть трижды бдительными и дальнозоркими. Я думаю, ты этого не будешь отрицать.

Отрицать я этого не стал, кивнул и опустил глаза, перебираю руками фуражку и молчу.

Угаров продолжил упрекать меня в политической близорукости. Если первоначально его реакция было достаточно острая, то постепенно он стал смягчать тон.

Выждав паузу, он произнес уже достаточно спокойно, без нажима:

- Ну что ж, раз ты настаиваешь на своём, мы в ближайшие дни разберём твоё заявление. Иди и жди приказа.

Я не стал больше искать слов оправдания, встал и вышел из кабинета.

Следующие дни я продолжал свою обычную работу в управлении, с тревогой ожидая приказа.

Через три дня Мещеряков – мой непосредственный начальник - вызвал меня к себе. Протягивает мне приказ.

- Ознакомься.

Читаю:

«Освободить тов. Соколова от должности комиссара, согласно поданному им заявлению, и счесть причину на увольнение неуважительной и необоснованной. Комиссия постановила привлечь тов. Соколова к ответственности по всей строгости закона, как члена в кандидаты ВКП(б), но учитывая его добросовестную и честную работу, смягчить наказание до десяти суток общего ареста, после отбытия которого временно откомандировать на осознание с исполнением обязанностей сотрудника в отделение почто-телеграфной связи.

Комиссия: Угаров, Долин, Рудошкин»

Он посмотрел на меня с упреком.

- Хвалить тебя за упрямство не буду.

Он назвал меня бабником, попавшим под влияние жены. В справедливости этого отказать было сложно, и я лишь произнес в ответ, что, видно, быть этому.

Мещеряков предложил мне сдать оружие и проследовать в комендатуру для отбытия наказания. Я подчинился и покинул кабинет.

Эти десять суток показались мне целым годом. Надзора за мной не было, но и отлучаться я не имел права. Пищей со мной сначала делился дежурный по караулу, а когда моя жена узнала, что меня посадили, стала передавать мне еду сюда. Как арестованному, встречаться и разговаривать с женой мне не дозволялось.

Позже, после моего освобождения, жена рассказала, с какой тревогой она в тот день ждала моего возвращения, как не спала ночь и укоряла себя за свое упорство. А наутро, чуть свет, она вместе с братом Алексеем отправилась в ЧК, и рядом со зданием они столкнулись с Шуркой Креном. Тот тоже работал в учреждении, и он быстро выяснил, что

60

меня посадили на десять суток, но о дальнейшей моей судьбе ему было неизвестно. Это несколько успокоило жену, но тревога ее не оставляла.

После освобождения из-под ареста я пришёл я в кабинет Мещерякова. Он недовольно взглянул на меня и язвительно поздравил с приказом о новом назначении.

- Может, после этого опомнишься?

Я не нашелся, что ему ответить, развернулся и покинул управление, и мне хотелось, чтобы в этот раз уже навсегда.

В соответствии с приказом я был переведен на сугубо гражданскую работу в почтово-телеграфное отделение Терской окружной почты. В приказе значилось «временно», но что это означало, никто не мог сказать.

К работе на почте я приступил в декабре 1921. Здесь, помимо сугубо служебных обязанностей, мне было поручено также исполнять должность парторга.

Тянулись недели, месяцы, но из управления ЧК никаких сигналов не поступало, и меня это вполне устраивало. Меня никуда не отзывали, про меня как будто забыли, и надежда на это со временем стала крепнуть.

Позже я узнал о том, что мои сослуживцы, отобранные на учебу - Мещеряков, Войтенко, Николаев и Репейник - уехали, в Москву, а меня исключили из списков. Заместителя председателя ЧК Угарова и начальника секретно-оперативной части Горлина куда-то перевели, а Осипа Фролова сняли с работы.

Работа на почте по сердцу мне не пришлась. Не по душе мне также было и то, что для организации партийной работы приходилось задерживаться после основной работы, иногда собрания проводились в субботние и воскресные дни. Ко мне, как к чекисту, отношение было насторожённое, и с одной стороны, это способствовало более строгой и четкой организации партработы, но с другой - мешало сближению с людьми.

Почта находилась на площади Свободы, где в настоящее время размещается Центральная милиция (1950-52 г.г). При почте был своя типография и мастерские по ремонту телефонных аппаратов, в том числе столярная, слесарная и токарная. В мастерских работали мои знакомые, и среди них числился мой двоюродный брат Елизаров Александр. Он мне поведал, что обстановка в мастерских была спокойная, работа не утомительна и строго нормирована, без каких-либо сверхурочных. И я стал мечтать туда перевестись и заняться забытым столярным делом.

Своими чаяниями о переходе в мастерские я как-то поделился с женой, но посетовал на отсутствие инструментов, без которых мне там нечего было делать. Жена пообещала поговорить с родными по этому поводу.

Не прошло недели с момента нашего разговора, как к нам пришла ее сестра Вера и принесла какой-то столярный инструмент, не бог весть какой, но для первого случая вполне подходящий. Жена обрадовалась и протянула его мне:

- Вот тебе твое оружие!

Через неделю я получил согласие от начальства на перевод в мастерские и стал обустраиваться на новом месте.

Не все получалось гладко, навыки столяра были порядком подзабыты. Но постепенно, день за днем, сноровка возвращалась, и работа пошла. И с этого момента я полностью «запрягся» в хомут физической работы.

В душе меня продолжали терзать сожаления о несостоявшейся карьере чекиста, но, видно, от своей судьбы никуда не уйдёшь, чему быть – того не миновать. Одно меня утешало – коль уж не остался я активным борцом за коммунистические идеалы, и с уже ставшим привычным для меня боевым оружием не стоял в рядах защитников

61

революционных завоеваний, то все же моя нынешняя работа шла на пользу строительства нового общества, была частью общенародного дела.

Жена моя была тоже из молоканской среды. Семья у них была большая, четырнадцать душ – восемь сестёр и четыре брата. Они жили в ветхом деревянном доме с номером 42 по Степной улице.

По рассказам жены, занимались они огородничеством, имели свой земельный участок, и с весны до осени вся семья там работала. Не чурались они и работы по найму, а Прасковья, моя жена, большую часть времени была домработницей. Но, несмотря на трудолюбие, жили Дрожжины не очень завидно.

Отец семейства Иван Дрожжин был человеком большого роста и обладал незаурядной силой. Он, как и все в семье, занимался крестьянским хозяйством, а также подрабатывал извозом на своем фаэтоне с парой лошадей. За свою силу – утверждали, что он легко сгибал подкову, а коня мог взять под уздцы и посадить его землю – старший Дрожжин пользовался большим уважением в народе, а среди ингушей слыл как Большой Иван. Был он также любителем и знатоком охоты, и местная знать с удовольствием брала его на охоту загонщиком. Был он добрым и общительным, и в хорошей компании мог крепко выпить.

Как-то, а было это в году 1912, они с группой товарищей пошли на охоту под Дударову гору, за Попов хутор. Ивану было определено место в засаде, и во время гона дикие козы направились в его сторону. Началась стрельба, и одна коза кинулась прямо на него. Он выскочил из кустов, и тут одна из пуль сразила козу, а другая угодила ему в живот и тяжело ранила. На следующий день он умер.

После смерти отца семье удалось с трудом достроить начатый кирпичный дом, но отделать его сил и средств не хватило, и жили они в одной из комнат этого дома. После моей женитьбы я настелил полы и сделал рамы в другой комнате этого дома, и вскоре весь он был полностью отделан.

Братьям жены удалось получить неплохое образование – Алексей стал бухгалтером, Степан окончил ремесленное училище и стал слесарем в железнодорожном депо, а самый младший, Михаил, выучился столярному делу. Но к Михаилу судьба не была благосклонна, в начале 1923 года он тяжело заболел и вскоре умер. Мать ненадолго пережила его и умерла в 1925 году. Но все это произошло позднее тех событий, о которых я пишу.

Наступил 1922 год. Я продолжал работать в мастерских окружной почты, и меня так и не отзывали в ЧК.

Заработок на почте был неважный, особенно хвалиться было нечем. Нам с женой приходилось нелегко, но мы были к этому готовы, поскольку знали, что мне все нужно начинать заново. Кое в чем нам помогали сёстры жены. Но, не смотря на наши лишения и трудности, семейная жизнь приносила свои плоды – еще в сентябре 1921 года, к нашему счастью, у нас родился сын, которому мы дали имя Лёня.

Жили мы на съемной квартире в доме на Новобазарной улице. Чтобы как-то облегчить наше положение, жена мне предложила переехать к своей сестре Татьяне, которая жила на Тургеневской улице:

- Хотя у нее и тесновато, но мы хоть на жилье сэкономим, и сестра нам с сынком нянчиться поможет.

Муж у Татьяны умер, и она с двумя дочками и сыном ютилась в небольшом деревянном домике с двумя комнатами и коридором с кухней. В коридоре мы выгородили небольшое помещение, поставили кровать, столик и кушетку так, что больше и повернуться было негде, и поселились там. Несмотря на тесноту все были очень довольны - девочки

62

любили нянчить нашего малыша и присматривать за ним, я помогал по хозяйству - словом, все было по-родственному.

Я продолжал работать на окружной почте до конца. Мы продолжали едва сводить концы с концами, и я решил поменять работу, но пока не мог подыскать подходящее место.

Как-то я встретился со своим старым приятелем Галкиным Фёдором, и мы разговорились о жизни. Оказалось, что его отец неплохо разбирался в устройстве мельниц, особенно в жерновах, и Фёдор с отцом часто выезжали на ремонт и наладку крестьянских мельниц в округе. Заказы на такого рода работы в то время стали расти, и Федор сообщил, что накануне Галкины получили два заказа - от братьев Джебиловых, строивших новую мельницу на Осетинской слободке, и от Михаила Дзанагова, тоже затеявшего строительство мельницы несколько выше по течению Терека, и они нуждались в помощнике.

Узнав, что я подыскиваю работу, Федор предложили мне присоединиться к их бригаде. Мне это дело было знакомо с детства, поэтому я, особо не раздумывая, принял их предложение и подал заявление на увольнение из мастерских. Случилось это в конце 1922 года.

Мельницы предполагались устраивать довольно простыми, и, в отличие от больших мельниц, ничего особого в их конструкции не предусматривалось. Солидные мельницы, в большинстве своем, были разрушены во время революции и гражданской войны, и восстанавливать их было достаточно сложно, да и не кому. Поэтому на этих, сделанных на скорую руку, маленьких водяных вертушках осуществлялся тогда основной помол крестьянских урожаев, и те, кто имел такие мельницы, жили безбедно, и деньги сами текли рекой в их карман.

Устройство мельницы было следующее. На берегу реки возводился деревянный корпус, внутри которого устраивался под, и на нем устанавливались немудреные механизмы и жернова на один или два постава. Тут же монтировалась механика нарезных косых дорожек по камню. Один жернов ставился прямо на под, а другой - поверх него, и накрывался круглой обечайкой. Сверху этой обечайки располагался ковш для початков или пшеницы, а внизу под жерновом, устанавливались водяные меха и призма из четырёхгранного деревянного вала. Вал выходил из корпуса наружу, на нем закреплялось деревянное колесо с зубчатыми косяками, или литыми чугунными на деревянных кулачках. Зубчатые косяки вращали шестерню с валом, который передавал вращение жернову. На наружный конец вала устанавливалось наливное колесо, которое и приводило во вращение все внутренние мельничные механизмы.

Такие мельницы хорошо справлялись с крестьянским размолом, а с помощью установки на течке немудреной сеянки можно было еще и отделять от помола отруби и делать сеяную муку.

Когда мы запустили первые две мельницы на Осетинской слободке, я уже вполне освоился с подобной работой и мог принимать заказы самостоятельно. С этого момента мои дела пошли на лад.

Весной 1923 года нами были отремонтирована мельница с установкой сеянки в Базоркино, затем я сам получил заказ на строительство новой мельницы на два постава в селении Долаково, недалеко от Беслана. За работу обещался хороший заработок, половина которого полагалась натурой, а половина - деньгами.

Ингуши за сложную работу платили хорошо, и с деньгами расставались легко, потому что, в отличие от городских жителей, у них в ту пору почти всё было.

В городе мы тогда жили по карточной системе, особенно трудно было с сахаром. Ингушей же власть не притесняла, они были на каком-то особом положении. Жили они на

63

широкую ногу, главный продукт у них была пшеница и кукуруза. Они имели много рогатого скота и баранов, а о птицах и говорить не приходилось. У каждого хозяина было по несколько десятков кур, имелись гуси, индюки и разная прочая живность. Почти каждый хозяин имел при доме большой приусадебный участок, на котором располагался фруктовый сад. Некоторые ингуши заводили пасеки, но обращались с ними неумело, и многие пчелиные семьи погибали от плохого ухода.

Мельницы они обычно держали на несколько дворов, и, вообще, жили они в ауле весьма дружно. При этом очень строго соблюдались религиозные традиции, свято чтился Коран и пророк Магомет.

Если ингуша заставало молельное время в пути или за работой, он все бросал, расстилал свою бурку в определенном направлении и совершал положенный обряд. Снимал поршни с ног, а если рядом течет речка, то обязательно омывал ноги и умывал лицо, а потом садился на колени на бурку и начинал молиться. Скрестит руки на груди, шепчет что-то, и гладит свою бороду обеими руками, а потом делает земные поклоны. После поклонов опять встаёт и, стоя, начинает молиться, а потом опять опускается на колени. И такую процедуру он проделывал раза по три, и вся молитва занимает около четверти часа или более того. По окончании молитвы он вставал, обувался, садился на лошадь и продолжал свой путь.

Если ингуш ехал в ночь куда-либо, в соседнее селение или в аул, то он обязательно был при оружии, потому что ему мог встретиться свой кровник. А в чём заключается кровная месть? Какой бы ни был закон религиозного обряда или же личные убеждения и симпатии мусульман, а всё же между собой у них тоже иногда возникала вражда, особенно среди молодых ингушей. Эта воинственность и непримиримость у них существовала с незапамятных времен, и они строго соблюдали свои обычаи. Такая вражда обусловливалась чувством мести, передающимся по родству. Если кто-то кого-то оскорбил или украл что-либо в другом ауле - лошадь или другой какой-либо скот, или же невесту похитил, то тут уж старейшины все распутывали от начала до конца, и в редких случаях все обходилось мирным путём, а бывало, что доходило и до убийства.

По традиции, когда молодой ингуш приглядывал себе невесту, он должен был заплатить за нее калым. И если у него не хватало средств для его уплаты, или он собирался торговаться на своих условиях, то такой жених ее мог пойти на похищение невесты. Этот обычай тоже достался им от предков. По-ингушски это похищение звучало как «карапчить марушку». Невесту не спрашивали - хочет она за него замуж выйти или нет. Женщина у них всегда считалась подвластной мужу, и была в своего рода домашнем рабстве.

Похищение невесты не обходилось без посредника из того же аула, откуда была родом невеста. О своем намерении украсть невесту жених сообщал своей матери и товарищам. Вечером они с товарищами надлежащим образом экипировались – кинжал на пояс, ружьё на плечо, лошадь под седло – и выезжали в аул за марушкой.

К этому времени посредник должен был обеспечить появление невесты в назначенное время в нужном месте. Он, непременно через женщину, вызывал эту девушку по важному делу, и та совершенно не подозревала об истинной цели этого вызова. По обычаю она не выходила из дома одна, и всегда в таких случаях следовала в сопровождении другой женщины. И вот тут их окружали жених со своими товарищами, жених хватал эту невесту, усаживал на коня, и они мчались с «добычей» в свой аул.

О похищении, как правило, быстро становилось известно родственникам девушки, они седлали своих лошадей, и начиналась погоня, сопровождаемая громкими выкриками и стрельбой. Но похитителей обычно уже и след простывал.

Но, в конце концов, следы похитителя обнаруживались, и отец невесты требовал у жениха калым за свою дочь. Если жених соглашался выполнить требование отца, то дело

64

заканчивалось по-хорошему, и игралась свадьба. Но бывало, что в цене не сходились, а невеста уже была обесчещена фактом похищения, или само похищение с преследованием заканчивалось схваткой - вот тут и возникала кровная вражда.

Итак, мы взялись сделать мельницу в ингушском селении Долаково. На работу я захватил своих товарищей Ивана Беломыцева и Алексея Дороженко. Мы заключили договор со своими заказчиками Абдурахманом и Бек Мурзой. Старший, Абдурахман, жил в самом селе Далакове, через которое протекала небольшая речка Камбилеевка, а его компаньон был из Кантышево, находившееся километрах в двух от Долаково, на возвышенности, вдалеке о речного русла.

В Долакове у Абдурахмана была старая водяная мельница - вертушка «на курьих ножках», едва ли способная намолоть один мешок кукурузной муки в день. Мерошником у Абдурахмана на этой вертушке работал лезгин, родом из Дагестана. По его рассказам, у них в горах были похожие же мельницы, и лучших их он ещё не видел.

Мы расположились в доме Абдурахмана, и на следующий день приступили к возведению корпуса новой мельницы. Рядом с вертушкой было подготовлено место для строительства, и здесь уже лежал привезенный лесоматериал.

Местные жители помогали нам в рытье ям для столбов, и многие селяне просто из любопытства приходили сюда и с интересом наблюдали за нашей работой, оживленно обсуждая между собой, что в их ауле скоро будет большая мельница, «дыкин-ду мельниц», как говорили они на своем языке.

Кормили нас исправно, иногда даже давали араку. Поскольку ингуши сами ее не гнали, ее привозили из соседнего осетинского села Зильги.

Наша работа шла полным ходом, мы заканчивали корпус, готовили и внутреннее оснащение - обечайки, ящики для муки, вязали водяные колеса. Работали мы от зари до зари, торопились скорее управиться и вернуться домой. Два раза в месяц мы ездили во Владикавказ, чтобы повидаться с семьей и помыться в бане.

Вскоре корпус мельницы был готов, и хозяева привезли два вала для водяного колеса, а потом доставили и камень-семерик, как назывался жернов на один постав. А вот со вторым камнем произошла заминка – по договору его должны были обработать специалисты - греки, но те подвели, и наши хозяева попросили нас прорубить на камне косые дорожки для подачи воздуха в зону помола. Мы посоветовались и взялись и за эту работу, провозились с проточкой еще три дня и попутно освоили новую для нас специальность.

Немало помотаться в город за всякими заказами и мелочами пришлось и нашим хозяевам. Хотя мельница была и простой конструкции, но деталей и приспособлений требовала немало.

Наконец, все было обустроено, и мельница была готова к пуску. По случаю этого знаменательного для села события был организован байрам, и Абдурахман предупредил нас, чтобы без его распоряжения мельница в работу не запускалась:

- Нада Мулла тащит, Богу молиться, баран тащит, резать будем, нада Магомет жертва делать, тогда мельниц хорошо будет работать.

С утра мы все подготовили к пуску мельницы и стали ждать заказчиков. Часам к десяти приехали хозяева на арбе с муллой и бараном, с ними прибыли и гости посмотреть работу мельницы.

Барана втащили в помещение мельницы, зарезали его рядом с водяным колесом, около мельницы развели костёр, повесили над ним большой котёл и стали варить барана. Женщин здесь не было, видно, обычаи этого не позволяли – не женское это дело. Сами хозяева и готовили байрам, хотя галушки кукурузные для заправки, вместо чурека, были уже приготовлены.

65

Когда вся эта процедура приготовления барана была закончена, Абдурахман дал нам разрешение:

- Теперь можно начинать.

Мулла зашел в помещение мельницы, а я подал команду:

- Давай воду в колесо!

Вода пошла по шлюзу на водяное колесо, оно завертелось, и все механизмы мельницы пришли в движение. Я балансировал около жернова, регулировал засыпку зерна и помол. А мулла занялся своим делом. Он брал в руку щепотку муки и усердно молился. А хозяева и гости стояли в стороне, наблюдали за нашими действиями, одобрительно качали головами и хвалили нас:

- Вологи-белаги хорош мастер, мука дыкин-ду.

Когда пробный мешок кукурузы был смолот, мельницу остановили и приступили к байраму.

Баранина была разложена в деревянные чашки, стоящие на полу, рядом с ними лежали кукурузные галушки. Все приступили к трапезе, и нас, как главных виновников празднества, щедро угостили аракой. Сами хозяева араку не пили, почитая это за грех перед Аллахом. Но ингушская молодёжь, принимавшая участие в байраме, с этим не очень считалась и, украдкой от старших время от времени прикладывались к водке.

По окончании трапезы мула отдал должное мельнице в последней молитве, и на этом празднество закончилось. Судя по всему, хозяева остались очень довольны нашей работой.

Согласно нашему договору, после запуска мельницы мы должны были еще две недели отработать на мельнице мирошниками, чтобы окончательно отладить ее ход и исправить возникшие огрехи. За эту работу нам причиталась половина полученного помола.

За время нашего пребывания в Долакове я несколько ближе познакомился с укладом жизни местных жителей.

Ингуши любили свободную и привольную жизнь и не признавали чьей-либо власти. Селились они, преимущественно, в горной местности, в ущельях, и долинах поблизости рек. Сакли свои строили вразброд – кому как вздумается. В горных селениях у каждого хозяина имелся большой надел земли, где разводились сады.

Они держали много всякого скота, преимущественно баранов и всякую птицу. Днём скот пасся на лугу или в лесу под присмотром подростков, а на ночь его загоняли в крытые сараи. Птица с утра и до вечера гуляла на воле, сколько вздумается, но далеко не уходила, благо, на окраинах каждого хозяйства несли службу верные сторожи - большие злые собаки.

Детвора, особенно в летнее время, целыми днями бегала по окрестным полям и лесам, не зная забот. Школ у них не было, и наукам никто не обучался – зачем в лесу грамота?

Но среди ингушей встречались зажиточные и культурные люди, особенно из тех, кто владел большими поместьями. Они имели богатые дома во Владикавказе и других городах, детям давали хорошее образование, среди них даже встречались ученые и высокопоставленные военные.

Но для рядовых ингушей основным занятием оставалось скотоводство и хлебопашество. Главная культура для них – кукуруза и подсолнечник. Зимой у них было еще одно занятие - они возили дрова на базар, потому что у них не только земли было вволю, но и лес рос под боком в изобилии.

66

Мастеровых среди них не было, ремеслам они не обучались. Если им нужно дом построить или сарай сделать, то они нанимали русских рабочих в городе. За работу они платили довольно щедро и кормили неплохо. Если хозяин не зажиточный, при найме важно было договориться о хорошем питании, и деньги тут могут и не перепасть вовсе. Но договор они старались выполнять строго, потому, что хорошие мастеровые у них всегда были в цене.

К работникам низкой квалификации они относились пренебрежительно, платили по мизеру и кормили плохо, за людей не считали.

В лихие тридцатые годы в городе с продовольствием было совсем туго, и многие уходили на заработок к ингушам, чтобы хоть как-то продержаться. Поэтому дешевой силы было в избытке, и многие довольствовались просто початком кукурузы или чуреком за свой дневной труд.

Что до ингушей, то на них мало отразились перемены в окружающей жизни, а после гражданской войны их положение, пожалуй, даже изменилось к лучшему. Налоги и разверстка их мало касалась, земли у них хватало, а с выселением казаков земли еще и прибавилось, и жили они, как помещики. Разъезжали на бричках из одного аула в другой по гостям, гуляли на свадьбах, а наёмные батраки на них работали. Повезёт он в город мешков пять-шесть кукурузы, а из города домой увозит мешок денег.

В то время даже простые ингуши имели хорошую выручку, строили дома и мельницы, закупали в городе дорогие вещи - ковры, шифоньеры, буфеты, шёлка и прочее. При всем при этом, ингушская молодёжь нередко занимались грабежом, и обычным явлением стали налеты на путников. Это происходило, в основном, в степи и предгорьях, поскольку в горы без нужды мало кто ездил. Проезжающих они обирали буквально до нитки, а при оказании сопротивления дело могло дойти до расправы или даже до убийства.

Мой товарищ Беломыцев Иван однажды стал невольным свидетелем обсуждения одного из таких лихих дел.

Как-то на мельницу к нам зашел молодой ингуш по имени Магомет и увидел там Ивана, который прежде работал на уборке кукурузы у Магомета. Ингуш обрадовался этой встрече.

- Слушай Иван, у меня сегодня вечером будут гости, ты обязательно с товарищем приходи на наш байрам.

Нашего третьего товарища Алексея в тот день не было, он уехал на арбе с хозяйским сыном в город за очередными покупками для мельницы.

Ингуш со своей старой матерью жил на окраине Долакова, имел хорошую верховую лошадь и немного рогатого скота, хотя сакля была у них ветхая, и жили они небогато.

Я отказался от предложения, а Иван сначала засомневался, но потом решил не обижать ингуша и отправился к нему.

Иван долго не возвращался, и мне стало как-то тревожно за товарища.

Обычно по вечерам нас навещал наш хозяин Абдурахман, и мы проводили время в долгих беседах. Зашел он к нам и в этот раз.

- А где же Иван?

- Пошёл в гости к Магомету Комсомольцу, на байрам.

Этот ингуш имел кличку Комсомолец, поскольку выполнял в селе какие-то поручения по линии этой организации.

Абдурахман, видимо, догадался, какие гости к нему приехали, и на мой вопрос о том, что из себя представляет этот Магомет, сказал только, что это хороший джигит, и умеет славно корапчить.

Время шло, а Иван все не появлялся. Я спросил у хозяина:

- Что-то долго нет Ивана. Не случилось ли что недоброе с ним?

67

Хозяин меня успокоил:

– Наш закон такой - если в моём ауле гость, и я его пригласил, то я его должен охранять, как самого себя.

И вот, наконец, появился Иван в возбужденном состоянии.

Хозяин встретил его словами:

- Ну как байрам, хороший был?

Иван усмехнулся и ответил:

- Очень интересный был байрам.

Хозяин посидел еще немного, ушел и оставил нас одних.

Тут Иван принялся рассказывать мне о проведенном вечере в подробностях.

- Прихожу к Магомету - во дворе стоят лошади осёдланные, десятка два. Магомет меня заметил, подозвал и познакомил с гостями. Там была молодежь, среди них были и осетины. Все что-то горячо обсуждали. Судя по всему, разговор у них был деловой, не праздный, говорили по-ингушски и по-осетински, о чем – не ясно. Потом нас пригласили в дом, а там уже было всё приготовлено – и арака, и баранина, и чурек горячий. Мы расселись, Магомет посадил меня рядом с собой. Женщин не было, и это меня слегка насторожило.

Гости сами собирали на стол, сами наливали араку, и все выпивали. И после трёх стаканов у них завязался крупный разговор, и уже звучала русская речь. И тут для Ивана выяснилось, что эти гости занимаются нехорошим делом – воровством и бандитизмом, и, похоже, у этого Магомета, здесь был штаб этой банды.

Из разговора он уловил, что осетины воруют лошадей и скот в Моздокском районе и переправляют его в Ингушетию, а ингуши реализуют этот скот по всему Терскому округу. Ингуши, в свою очередь, занимаются разбоем здесь, и переправляют ворованный скот осетинам для его продажи в Моздоке и Грозном. Такая у них получалась ловкая схема, все запутывалось, и концы прятались в воду.

Иван часто ловил на себе недобрые взгляды гостей, и ему становилось не по себе. Встреть он этих джигитов в степи – ему было бы несдобровать. Судя по всему, на счету этих бандитов было немало загубленных душ. Но для него все обошлось, и этот байрам кончился для него благополучно.

Мы в это время продолжали исполнять на мельнице обязанности мирошников, отлаживали поступление зерна на жернова и степень его помола.

Как-то утром – а шла уже вторая неделя нашей отработки - хозяин подозвал нас к себе на пригорок и показал куда-то рукой. Мы подошли к нему, и отсюда, с возвышенности, нам открылся хороший вид прилегающих к селу окрестностей. Мы увидели, что со стороны Беслана в нашем направлении большими группами следовали воинские подразделения. Одна часть направилась в сторону Кантышево, остальные двигались в сторону Долаково.

При подходе к селению войска развернулись цепью и стали окружать Долаково, а один взвод солдат направился и прямо к нашей мельнице.

Приблизившись к нам, командир подразделения задал вопрос:

- Кто хозяин этой мельницы и что вы тут делаете?

Мы сказали о том, что построили и налаживаем эту мельницу, и указали на ее хозяина. Командир повернулся к Абдурахману и приказал ему немедленно произвести с нами расчёт, а нам направиться в город.

- Даю срок три часа, и чтобы их здесь не было.

Хозяин кивнул головой, подошел к нам и сказал:

– Кукурузу и муку - что положено - я отдам, но вот денег у меня нет, придётся вам в Кантыш идти, к Бен Мурзе.

Мы отправились в Кантышево за деньгами.

68

Кантышево тоже было окружено военными частями, но нам разрешили туда пройти.

Мы разыскали Бен Мурзу и потребовали у него расчет. Он не стал спорить, пригласил нас в дом и принялся отсчитывать причитающиеся нам деньги. После расчета он поведал, что месяц тому назад, в октябре 1923 года, по Военно-Грузинской дороге в горы направлялся гражданский транспорт с продовольствием и охраной. На участке дороги между Ларсом и Балтой на него напала вооружённая банда, продовольствие было разграблено, скот и лошади угнаны.

После этого налета чекистами были проведено расследование происшествия, и они вышли на след бандитов. Он привел их в эти два селения. И вот теперь власти предъявили местным жителям ультиматум, в котором потребовали выдать бандитов и вернуть награбленное - сколько-то лошадей и рогатого скота и сотню винтовок с патронами. Срок ультиматума - до часа этого же дня, и если требования не будут выполнены, то эти два села подлежат сносу до основания.

Когда мы покидали аул, нас задержала охрана, проверила документы, и нас пропустили.

К нашему возвращению лошадь и арба, груженная мешками с мукой и зерном, уже ожидали нас. Мы погрузили свое добро в эту арбу, перекусили на дорогу, попрощались с хозяином и тронулись в путь.

Абдурахман дал нам проводника - косоглазого ингушонка лет пятнадцати, которого тоже звали Магомет. У нас был подписанный командиром части пропуск, и дорогой нас никто не задерживал.

По дороге в Беслан нам навстречу попались четыре броневика, следующих в Кантышево. Мы временами оглядывались в сторону ингушских сел и гадали, какая участь их ожидает. Магомет, услышав наши споры, повернулся и сказал:

- Слушай, Александр, Иван, войлоги-бейлоги не будит наша аул бить, я слышал, что наша всё отдаст, и бандит отдаст, но селений не надо разбить.

Так оно и вышло - ингуши согласились выдать бандитов, вернули всё, что было затребовано, и осада селений была снята.

В город мы приехали уже на заходе солнца. Причитающуюся Ивану муку мы завезли к нему домой, сгрузили мешки и приехали в нашу сторону.

Моя жена была счастлива, что я вернулся и привёз деньги, зерно и муку - а это было самое главное.

Магомет ночевать у нас не остался, и, сославшись, что у него где-то на Шалдонской слободке есть родственники, попрощался и уехал. Мы с Иваном тоже распростились, и он ушел домой.

Вскоре в нашу семью пришло прибавление - в феврале 1924 года у нас родился второй сын, и мы ему дали имя Николай.

После рождения ребенка я устроился на работу в мастерские электротехнического треста, находившиеся на Ольгинской улице. Работал я на механизированных токарных и строгальных станках. Здесь мы изготавливали четырёхместные театральные кресла с откидными сиденьями и другую казенную мебель. Но долго здесь задержаться мне не довелось - через год мастерские ликвидировали, и мы с приятелем Гальцовым Дмитрием, перешли на работу в трамвайный парк, который находился на территории электростанции.

Основным родом деятельности здесь был капитальный ремонтом подвижного состава. В нашей бригаде, помимо нас с Гальцовым, работали Чегликов Илья, Карюкин Александр, Артемов Сергей и Танаев Иван, а я был у них бригадиром. Работа была интересная, и заработок всех устраивал. Меня несколько раз премировали как деньгами, так и ценными подарками, а однажды даже вручили велосипед.

69

Время от времени мне поручалась работа по линии профсоюзов. Я шефствовал над прикрепленным магазином «Кооператор», участвовал в разных проверочных комиссиях. В этой связи иногда я подолгу задерживался на работе, и жена бросала мне упреки:

- Из одного места вытащили его, а он опять не унимается, лезет в начальники и время где-то проводит допоздна.

Но в суть дела она абсолютно не вникала, и даже не пыталась понять, что мы живем в Советском Союзе и строим социализм, и раз я являюсь хорошим специалистом, ответственным и сознательным работником, то мне надо участвовать и в общественной работе, в том числе в профсоюзной. И здесь мой труд тоже учитывается, и во время отпусков мне предоставляют путёвку в санаторий или на курорт, и я этим восстанавливаю своё здоровье, и с новыми силами берусь за работу.

В конце двадцатых – в начале тридцатых годов страна испытывала трудности с продовольствием, хлеб выдавался строго по карточкам. В это время нас стало сильно выручать собственное подсобное хозяйство.

От производства всем рабочим и служащим выделялись небольшие участки земли под огород, мы сажали там картофель, а по меже участок обсаживали кукурузой или другой культурой. И эта картошка становилась для нас вторым, а иногда и первым хлебом.

Мы в ту пору жили уже на улице Ларской, в доме Савкиных, где проживала другая сестра жены Мария. Здесь у нас уже были две комнаты, хоть и небольшие, но вполне подходящие для нашей растущей семьи. В 1926 году у нас родилась дочка Зина, а ребята к тому времени уже стали ходить в школу.

В мастерских треста я проработал до 1933 года. К тому времени капитальный ремонт всех вагонов завершился, и весь штат нашей бригады подлежал сокращению. Начальство предложило мне остаться на постоянную работу для выполнения текущих заказов. Я взвесил все доводы «за» и «против» - на тот момент имелись и другие возможности трудоустройства, - и отказался от предложения.

После увольнения с электростанции я поступил работать на Вагоноремонтный завод, где также имел дело с починкой вагонов, но теперь уже это уже были вагоны пассажирских поездов.

С питанием дело здесь обстояло значительно лучше, и это тоже повлияло на выбор места работы. Норма выдачи хлеба была выше, да и другие продукты также входили в паек, и мы с семьей вздохнули с некоторым облегчением. Но тут, к несчастью, на нас свалилась новая напасть - тяжело заболела жена.

Жить в тот период было далеко не просто, детей надо было поддерживать питанием, и жена постоянно отказывала себе в пище, отдавая все детям. В конце концов, она стала терять силы и слабела день ото дня.

Поддавшись моим уговорам, она обратилась врачам, и те стали настаивать, чтобы она немедленно оставила все заботы и легла в больницу. У нее обнаружили какую-то диковинную болезнь – африканскую подагру, резвившуюся на почве недоедания и угрожающую психическим расстройством.

- Вам нужны питание и отдых, тогда вы вернёте своё здоровье - говорили они.

Пришлось послушаться их советов, она легла в больницу, и я остался с детьми дома один, продолжая ходить на работу. За ребятишками мне помогала приглядывать сестра жены Мария, которая не считала за труд что-либо приготовить и постирать для нас.

Раньше, когда жена была дома, она что-нибудь давала мне перекусить с утра. Теперь на работу я отправлялся натощак, и до 11-ти часов ничего в рот не брал. От недоедания я тоже стал чувствовать себя крайне неважно.

70

Два раза в неделю я навещал ее и приносил ей дополнительное питание. Настя, еще одна из ее сестер, тоже приносила ей то молоко, то яйца, то яблоки, и этим мы её поддерживали. И жена стала постепенно поправляться.

Через месяц она совсем окрепла, и ей разрешили выписку из больницы. Она вернулась домой слегка пополневшая, в приподнятом настроении, и в этот день у нас был большой праздник. Детишки соскучились по матери и крутились возле неё, а маленькая Зина вовсе не сходила с ее рук.

После лечения жену необходимо было обеспечить специальным питанием. К счастью, на нашем заводе при столовой для больных и иждивенцев было предоставлено диетическое питание по твердым ценам, и это нас сильно выручало. За довольно короткое время она посвежела и окончательно поправилась. По ее виду даже трудно было предположить, что она только что только что перенесла тяжелый недуг.

На вагоноремонтном заводе я, прямо сказать, работал не по своей специальности. Ведь я был столяром-краснодеревщиком, а тут приходилось больше орудовать отверткой и молотком. А еще набьется в вагон разношерстная мастеровая публика - и столяры и маляры, и слесари - кого здесь только нет, – и каждый занят своим специфическим делом. И все друг другу мешают - только и слышишь одни матюги.

Или другая еще беда – немного зазевался, оглянулся, а у тебя уже или молоток кто-то тиснул, или отвертку. Особенно мастерами на такие дела были ученики из ФЗУ: где что плохо лежит - он свой глаз положит и ждёт удобного момента, чтобы стянуть. Умыкнет – и глазом не моргнешь, а потом отвечай за казённую вещь.

Была и другая особенность работы в вагоне – мастеришь что-нибудь внизу, подгоняешь раму ли сидение, а наверху кто-то красит потолок или стену, а краска летит вокруг крупными брызгами, и вот ты уже не краснодеревщик никакой, а маляр.

В общем, не продержался здесь я и года и вскоре уволился.

К тому времени старый городской завод «Кавцинк» было решено расширить и оснастить новой техникой, построить заново электролитный и контактный цеха и цех выщелачивания.

Завод был построен еще до войны, и принадлежал прежде бельгийским акционерам, а после революции он перешел в руки рабочих. Здесь, среди прочего, выпускалась военная продукция – снаряды и бомбы.

Работы по реконструкции завода начались в 1932 году. Директором завода тогда был Осипян, заведующим строительством - Рейнерт, заведующий плановым отделом – Скрыпниченко; прочих заместителей мне не упомнить.

Но вот что интересно. Как-то перед открытием нового электролитного цеха был организован митинг во дворе завода. В этот день к нам прибыли немецкие специалисты, которые участвовали в проектировании и строительстве новых цехов, и в их адрес прозвучала приветственная речь. Затем директор вручил награды и денежные премии руководству и некоторым отличившимся рабочим.

Каково же было наше удивление, когда, буквально через несколько дней, практически все руководство было арестовано по обвинению во вредительстве и в связях с немецкими шпионами. Это было потрясением для всех нас.

Впоследствии Осипяна, Рейнерта, главного инженера и ряд других руководителей осудили на длительные сроки лишения свободы. После этого громкого процесса обстановка на заводе стабилизировалась, случаи вредительства прекратились, и работа вошла в спокойное русло.

На заводе я проработал с начала 1934-го по апрель 1937-го года.

71

Когда новые цеха были построены и сданы, я уволился и устроился на должность столяра в учебно-производственные мастерские в железнодорожном техникуме. Столярное подразделение мастерских было оборудовано хорошими механизированными станками для обработки лесоматериала, имелась здесь и своя сушилка.

Помимо обеспечения учебного процесса мастерские исполняли заказы по линии железнодорожного ведомства, и нам не возбранялось брать и иные сторонние работы.

Поскольку постоянной должности столяра в штате мастерских не имелось, мне приходилось работать аккордно, от заказа к заказу. Среди прочего, мне довелось выполнить несколько заказов по линии аптечного управления. Моя работа была оценена по достоинству, и к нам стали поступать заказы непосредственно от разных аптек города.

Однажды меня пригласили в аптекоуправление, и его уполномоченный Дегуров сообщил, что управлению требуется большое количество мебели – шкафы, вертушки, ассистентские столы и прочие столярные изделия.

- Согласится ли ваша администрация принять от нас такой большой заказ? – спросил он меня.

Я был заинтересован в этой работе и пообещал посодействовать в размещении заказа в мастерских.

Руководство возражать не стало, и через три дня был подписан большой договор, в котором, среди прочего, была сделана оговорка, что я лично назначался ответственным за качество выполнения всего заказа.

Заказ потребовал приобретения большого количества древесины, реорганизации структуры и штата мастерских, и я был зачислен на постоянную работу. Качество мебели заказчика устраивало, и моя работа хорошо оплачивалась. В среднем у меня выходило 1200 рублей в месяц, что по тем временам считалось вполне приличным.

Помимо основной работы я исполнял выборную должность председателя месткома и был внештатным инспектором по охране труда. Секретарём у меня был Фролов Павел.

Тем временем дети наши подрастали. Старший сын уже Леонид закончил восемь классов, но дальше учиться в школе не захотел и подал заявление в пехотное училище. Младший, Николай, решил закончить десятилетку и поступить в институт, а дочь Зина в это время училась в пятом классе. Мать занималась хозяйством, и все время уделяла детям, воспитывала их в чистоте и бережливости, по-прежнему норовя от себя кусок оторвать – все отдавала им. Можно сказать без преувеличения, что мать была примерная и преданная семье.

Живя у Марии, в доме Савкиных, поначалу наши отношения с родственниками складывалось неплохо. Но когда ее старший сын Михаил привел в дом молодую хозяйку, домашняя обстановка стала накаляться, и между нами наметился разлад. Получалось, что наши дети постоянно становились им помехой. И тут мечта о своем жилище стала особенно насущной.

Еще в 1937 году мне предложили подать в Городское бюро землеустройства заявление о выделении участка на индивидуальное строительство. Заявление вскоре было удовлетворено, и мне отвели землю на новых Планах (с ударением на второе «а»). Мне жена и раньше не раз мне предлагала затеять строительство своего дома, пока дети еще не подросли. Но тогда особой нужды в этом не было, да и средства требовались немалые. И вот теперь я понял, что нам пора обзавестись своим жильем.

С материалами тогда были трудности – в свободной продаже почти ничего не было, а частникам надо было платить большие деньги. Но тут наше производство пошло мне навстречу – мне разрешили купить из фондов предприятия большую часть необходимого материала по твердым, государственным ценам. Кое-чем помогло и аптекоуправление – по его наряду мне отпустили 2,5 из Кобани тонны извести.

72

Хотя это стоило мне немалых трудов, но вскоре на участке лежало все необходимое - балки, доски, 14 тысяч кирпичей, черепицы 3 тысячи штук и известь кобаньская, в мешках. Скоро все было готово к началу строительства. И тут мне, как говорится, пришлось засучить рукава.

Сверхурочная работа и до этого была мне привычна – после 8 часов в мастерских я обычно приходил домой и продолжал еще одну смену трудиться над каким-нибудь частным заказом – хочешь-не-хочешь, а надо было подкопить денег на будущее жилье.

Когда я взялся за это дело, то домой и вовсе стал появляться лишь изредка. С работы направлялся прямо на Планы, и туда мне жена стала приносить еду. Я обедал и окунался в строительные работы.

Фундамент дома мне помогали копать наши ребятишки. Когда мы поставили забор, сразу рассадили малину и всякую корневую зелень, не забыли и про виноградные лозы. Были также посажены фруктовые деревья: сливы, абрикосы, вишни, груши, яблони и черешня – Михаил Дрожжин дал нам дал маленькую привитую веточку. Черешня удалась на славу, долгие годы приносила отменный и сочный урожай.

В то время вокруг нас простирались одни степи, и эти земли только начинали осваиваться. Были трудности с водой, приходилось таскать ее на себе с Архонской улицы, но делать было нечего - стройка не ждала. Я договорился с бригадиром каменщиков Василием Рюновым, и за 600 рублей они возвели стены будущего дома. Верхнюю часть постройки мне помогли выставить брат жены Михаил Дрожжин и ее племянник Иван Муравлёв, и мы справились с этим за одно воскресенье. Затем я самостоятельно накрыл дом черепицей, подшил потоки, и настелил пол в одной из комнат – на большее материала не хватило, а мы спешили переселиться сюда до начала зимы. Была также куплена печь за 300 рублей, за такие же деньги мне оштукатурили стены, и в сентябре 1938 года мы справили здесь новоселье. Теперь у нас был свой угол!

Весь следующий год я проработал в мастерских. Работа была в удовольствие, мастерские были всем обеспечены, и даже на Новый год в клубе устраивалась ёлка с подарками для детей рабочих. Так что и детям было тоже неплохо. Но в конце 1939 года мастерские закрылись, и мне пришлось подыскивать новую работу.

Закрытию мастерских предшествовал серьезный разлад, который наметился у меня с руководством мастерских по поводу обеспечения в мастерских техники безопасности. Мне, как инспектору охраны труда, надлежало контролировать стояние рабочих мест на производстве. Опасных участков здесь хватало, особенно в литейном и кузнечном цехах. Зоны вредного производства плохо вентилировалось – в общем, нарушений было немало. Я периодически составлял письменные предписания руководству и выступал на профсоюзных собраниях о необходимости ограждения опасных участков, о вентиляции, о наличии надлежащих надписей и инструкций, но администрация упорно игнорировала эти требования.

Директору техникума Гагулаеву и заведующему мастерскими Петрову мои настойчивые обращения были костью в горле, и чтобы избавиться от этих проблем, они решили закрыть столярные мастерские по причине отсутствия их надобности в обеспечении учебного процесса техникума. Определенная логика здесь присутствовала, и формально придраться было не к чему.

Руководство нашло поддержку в лице администрации железной дороги, и вскоре был издан приказ, и в соответствии с которым столярный цех был ликвидирован, и персонал мастерских подлежали сокращению. В числе сокращенных был и я.

73

После нашего увольнения мы с моим товарищем по несчастью Тепловым решили написать письмо наркому путей сообщения Лазарю Кагановичу, где изложили суть вопроса и происки руководства.

По истечении месяца из Москвы прибыла комиссия, которая проверила состояние дел в техникуме. Это случилось в конце осени 1939 года. По результатам инспекции вскрылись иные факты злоупотреблений, Гогулаев и Петров были сняты с постов, а некоторым лицам в правлении дорог, связанных с техникумом и мастерскими, был объявлен выговор. В техникум было назначено новое руководство, а незаконно уволенным сотрудникам было предложено вернуться на работу. Но мы с Тепловым к тому времени уже работали в другом месте.

Еще до моего прибытия этой комиссии меня пригласили в контору аптекоуправления и попросили срочно подыскать производство для выполнения нового заказа. Работы предвиделось много, а мастерские техникума были уже ликвидированы.

Я занялся поисками, и вскоре нашёл подходящую мастерскую в артели имени Коста Хетагурова. В мастерской артели было вполне пригодное для работы оборудование, имелась сушилка, но штат состоял всего из двух столяров, и заказов было мало. В мастерской я столкнулся с моим бывшим учителем Николаем Лазаревым. Он был рад нашей встрече и одобрил мою затею.

С предложением о выполнении большого заказа я обратился к председателю артели и встретил его живой отклик. Артель специализировалась на разного рода кустарных ремесленных работах, коллектив был маленький, занимался изготовлением побрякушек и женских украшений и починкой бытовой утвари. Заказов не хватало, производство простаивало, и мое предложение оказалось как нельзя кстати.

С председателем артели мы решили, что наем мастеров и ведение дел с аптекоуправлением я беру на себя.

Вскоре артель заключила договор на изготовление аптекарской мебели, я набрал шесть человек мастеров, и в апреле 1940 года мы приступили к работе. Работой мы были загружены плотно, заработок у нас был хороший, и председатель артели не ведал забот по моей части.

Далее в записях следует перерыв (возможно, утрачен блокнот).

……

Октябрь 1942 г., немцы на подступах к Владикавказу.

Утром мы простились с сыном Николаем. Сбор им был назначен под Сапицкой будкой, в лесу.

Нам было жаль расставаться с ним - он был ещё молодым, и ему бы только учиться. Но война подошла вплотную к порогу дома, и надо защищать Родину от немецких захватчиков, и он оставил горный институт и ушел на фронт.

После проводов Николая дом опустел, мы остались втроём - Зина продолжала учиться, а я работал на мельнице. Город уже перешел на осадное положение, многие жители эвакуировались, заводы и фабрики встали. На место городского шума пришла артиллерийская канонада, которая с каждым днем неумолимо приближалась к окрестностям.

В ночное время город погружался во мрак, и нигде не было видно ни одного огонька - всё было замаскировано. Немецкие самолёты иногда появлялись в пределах видимости, но на город пока не налетали и бомбы не сбрасывали.

74

Первая бомбардировка досталась северной окраине города. Рабочие здесь заканчивали копку противотанкового рва, и немецкий самолёт спикировал на разбегающихся людей, сбросил на них бомбы и скрылся под огнем зениток. Две женщины погибли.

После этого немецкие самолёты стали ежедневно появляться в небе над городом, и их встречал яростный огонь наших зенитчиков, позиции которых располагались вдоль хребтов близлежащих лесистых гор – на Сапицкой будке и на Лысой горе.

Утром, второго ноября 1942 года, произошло первое огневое «крещение» Владикавказа.

Накануне днём военные настойчиво советовали населению западных окраин города покинуть дома и уйти к востоку, где было менее напряжённо. Многие жители снялись с мест, но были и такие, которые словно предчувствовали, что не бывать в нашем городе фашистам. Так оно и случилось.

Мы тогда этого еще не знали, но все же решили остаться, положившись на судьбу. Соседи поддерживали друг друга, и это немного удерживало нас от тревог и панических настроений.

Вечером 1-го ноября в войсках, видимо, прошло какое-то оповещение, и солдаты, расквартированные у нас на Планах, быстро снялись с постоя и убыли в неизвестном направлении.

Всю ночь поблизости был слышен шум моторов машин, на которых перебрасывались части сибирских полков, а в полночь мимо нашего дома в сторону передовой проследовали «катюши» и вслед прогрохотали танки. В эту ночь мы практически не смыкали глаз, пребывая в тревожном ожидании неизвестности.

Наутро я перекусил немного и отправился на работу, не предполагая, что день выдастся таким жутким и запоминающимся.

Дома осталась жена и дочь Зина. По дороге в город мужчины мне почти не попадались, были одни женщины да военные. Погода стояла тёплая, и было сухо.

К работе мы приступили рано, запустили мельницу и занялись привычным делом. Часов в 11 прозвучала воздушная тревога, но из-за шума мельницы мы не сразу расслышали ее звуки, а узнав о тревоге, остановили мельницу, выбежали на двор и увидели в небе немецкие самолёты, летящие группами к городу. Было отчетливо видно, как рядом с ними рвутся зенитные снаряды.

Приблизившись к городу, самолёты стали круто пикировать вниз и сбрасывать свой смертоносный груз. Последовали ужасной силы взрывы, послышался звон стекол, и земля заходила под ногами. От этого грохота всех охватила паника, люди кинулись спасаться в укрытия, в заранее выкопанные щели или в подвалы. Но от прямого попадания бомбы спасения было не найти, людей заваливало землёй, и отрывать их было некому, потому то каждый подвергался еще большей опасности.

Подвал нашей мельницы под весами был бетонированным, и все работники бросились туда. Когда поблизости стали рваться бомбы, женщины от ужаса заголосили на все лады, и по их лицам было похоже, что наступал конец света. От этого нам всем становилось особенно жутко.

Страшный гул и разрывы терзали город около часа, а потом грохот стал стихать, и мужчины осмелились выйти из укрытия.

Мы вышли на плотину, встали под высокими ветками вербы и наблюдали, как немецкие самолеты каруселью кружили в небе в случайном порядке пикировали на намеченные цели. Было видно, как бомбы превращали здания в руины, ввысь взлетали обломки досок и камни, и серый дым вулканическими столбами поднимался над местами взрывов.

75

И меня вдруг пронзила внезапная мысль - как там моя жена и дочь – живы ли? Я тут же рванулся к выходу, чтобы бежать домой, но бомбы все еще рвались в округе, и я остановился в ожидании малейшей возможности безопасно покинуть убежище.

Бомбежка продолжалась до четырех часов дня, потом грохот разрывов и стал затихать. Немецкие самолёты, израсходовав весь боекомплект, стали уходить. Люди, ошалевшие от грохота, стали выходить из укрытий и, потрясенные видом разрушений, глядя в небо и грозя ему рукой - натворили дел, проклятые черти! – стали расходиться в сторону своих домов.

Я быстро шел по улице Будённого, и передо мной открывалась картина последствий этой бомбежки.

На углу Артиллерийской улицы был разворочен угол второго этажа двухэтажного дома. В школе № 30 пробита бомбой крыша, в здании все стёкла выбиты, ни одного целого окна не осталось. На улице валялись трамвайные столбы, провода переплели всю дорогу, и было ни пройти, ни проехать. Кое-как я миновал завалы и двинулся дальше.

Рядом с техникумом, во дворе, был разрушен дом МВД, на машинах вывозили раненых и убитых. По улице бежал ручей – где-то рядом была перебита водопроводная магистраль. Тюрьма тоже частично была повреждена.

Невдалеке от нашего дома, на углу Инвалидной и Тургенева, дымились руины разрушенного до основания дома. Я свернул на нашу улицу, увидел, что соседские дома целы, и от сердца немного отлегло. Я ускорил шаг, подбежал к нашему дому и буквально влетел во двор. Здесь, к огромному облегчению, я увидел жену и дочку целыми и невредимыми. Они кинулись ко мне на грудь, и мы долго стояли, обнявшись, обессиленные и опустошенные. Наконец, мы освободились от объятий и зашли в дом.

В доме не было ни одного целого окна, пол был покрыт слоем пыли, и осколки стекла хрустели под ногами. Я завесил оконные проемы дерюгой и затопил печь. Стало немного теплей. Жена суетливо расставила на столе какую-то еду и стала рассказывать о пережитом за день.

Они с дочерью все это время провели в щели, которую я предварительно вырыл в огороде. Собачонка Пальма тоже была рядом, тихо лежала и боялась высунуть нос из траншеи. Так они просидели безвылазно весь день, содрогаясь от взрывов, плакали и думали обо мне, о сыновьях и об остальной родне, мысленно прощаясь со всеми.

- Наконец-то ты пришёл, и теперь нам с тобой помирать немного веселей будет.

- Зачем помирать, мы ещё поживем, – успокаивал я их. - Слышите, как наши немцев бьют?

Со стороны передовой была слышна пулемётная и оружейная стрельба, из орудий велся огонь по прилегающим к городу возвышенностям, но немецкие самолеты больше не появлялись.

Сомкнуть глаз в эту ночь нам также не пришлось. С оживлением стрельбы мы бросались в укрытие, и как только она затихала, снова возвращались в дом.

С рассветом стрельба разгорелась вновь, и над головой стали с жутким свистом пролетать снаряды в обоих направлениях. Они разрывались где-то на удалении, не причиняя нам ущерба, но вселяя трепет в сердца.

Мы не покидали щель весь следующий день, жену и дочь время от времени начинала трясти нервная лихорадка, и я, как мог, пытался их успокоить. Питались урывками, всухомятку, и вслушивались в канонаду.

Нам стало известно, что за ночь немцы заняли селение Гизель, частично захватили аэродром и вышли на подступы к нашим Планам. Несколько танков прорвали линию нашей обороны вдоль Архонской дороги, но они тут же были подбиты, и больше соваться сюда не стали.

76

Немецкие самолеты теперь совершали свои налеты на передовую, и город больше не бомбили. Противник яростно рвался на штурм города, но встречал ожесточенное сопротивление. Часто в работу вступали наши катюши, звук снарядов которых мы уже научились различать.

Судя по всему, этот день стал решающим для немцев.

Они сосредоточили свои усилия на западном направлении, стараясь прорваться через Черную речку, обойти Лысую гору и выйти на шоссейную дорогу, и затем, со стороны Редантов, ворваться в город. С утра они пошли на штурм горы в районе Богатырской могилы, но на данном направлении наши обладали превосходством, и под их яростным перекрёстным огнем наступление захлебнулось. Большинство немцев осталось лежать на склоне горы, уцелевшие отступили в сторону Гизели, и больше попыток прорыва здесь немцы не предпринимали.

С наступлением сумерек вдруг, откуда ни возьмись, у нас во дворе появилась Настя, сестра жены. Она кинулась с объятиями к жене и дочке, и все заплакали от радости, что были живы и увидели друг друга. Настя сообщила, что до Молоканки дошел слух, что, якобы, немцы захватили Планы, много домов было разрушено и погибло много жителей, но она все же решилась прибежать сюда.

- У вас здесь очень жутко и опасно, и мне мои сёстры и брат Алёша передали вам просьбу, чтобы вы, если живы, захватили все необходимое и немедленно оставлялись к нам, пока опасность не миновала.

Так мы и сделали - взяли кое-что с собой, что-то бросили в подвал, заперли, что могли и забили остальные входы и выходы. Пальму оставили караулить дом. Она уже привыкла к стрельбе и уже не так пугалась звука разрывов, как первое время.

Жена зашла к соседке Настеньке Дашковой и попросила ее, по возможности, приглядывать за домом.

Мы завернули за угол дома и пошли по Мостенной улице по направлению к кладбищу. На улице было безлюдно - все сидели по домам или прятались в укрытиях. Справа, со стороны Богатырской могилы, было видно, как вдоль всего зелёного хребта горы рвались снаряды, и склон горы озарялся вспышками взрывов.

Кое-как со своей поклажей мы добрались до дома Дрожжиных. Было уже темно и ворота были заперты. На наш стук они отворились, и нас встретили родные жены.

Мы разместили в комнате свои нехитрые пожитки и, пока готовился чай, стали делиться впечатлениями, пережитыми за последние дни.

Ночь мы провели на полу. Несмотря на отсутствие некоторых оконных стекол, которые также были заделаны дерюгой, в доме было сравнительно тепло. Утром мне удалось заделать некоторые окна обломками стекол, и это отчасти помогало солнечному свету проникать в комнаты.

Вскоре к нам пришел Михаил Викулин, Верин муж. Дом становился временным прибежищем для многих членов и родственников большой Дрожжинской семьи.

Днем в небе над городом снова появилась авиация, но это была уже наши самолеты, которые летели в сторону запада. Орудийная стрельба все еще тревожила нас, хотя звуки разрывов становились глуше, и чувствовалось, что фронт постепенно начинает отдаляться от города.

Я сказал жене, что пойду проведать наше жилье, и, если не будет сильной стрельбы, то там и заночую. Она согласилась, и после обеда я отправился на Планы.

Пальма радостно встретила меня, завизжала и закрутилась под ногами. Дом был в порядке, я растопил печь и решил приготовить себе кое-что из еды, благо в доме была мука, а масло и молоко я раздобыл по дороге.

77

Вечер я провел за чаем с пышками. К тому времени орудийные выстрелы стали совсем затихать, и ночь прошла относительно спокойно.

Утром пришла жена и дочка. Теперь мы уже могли перевести дух и взяться за приведения дома и хозяйства, нарушенного бомбежками, в относительный порядок.

Дело близилось к зиме, и у многих жителей на огородах еще оставалась неубранная картошка. У нас тоже имелось немного «корчёвки» на нашем участке у Третьей Балки. Мы накопали четыре мешка, и я на велосипеде перевез их домой. Это вселяло некоторую надежду на то, что зимой голодать не придется.

Спустя некоторое время я решил вернуться к своей работе на мельнице. Среди работников потерь не было, все были живы и здоровы, хотя на Планах много домов было разрушено, и среди жителей имелись убитые и раненые.

Мельница также отчасти пострадала от налетов – размыло плотину, и воды для полноценной работы жерновов не хватало. Наш директор Кирилов собрал всех рабочих и отправил их на двух автомашинах в лес за хворостом, необходимым для восстановления плотины.

Мы выехали в сторону Гизели, не доезжая до села, свернули влево, и по ущелью проехали наверх, за селение Саниб. Машины остановились в роще, заросшей низкорослым густым орешником.

Здесь перед нами вдруг предстала картина недавних боёв. В кустах, около небольшой речушки, лежали тела убитых немцев. Лично я насчитал восемь трупов, раскиданных в разных позах и направлениях. Тут же валялись разбросанное военное снаряжение: пробитые пулями каски с надписью SS и фашистской свастикой, круглые пулемётные диски, много оцинкованных коробок от патронов, гильзы, противогазы, бинты, окровавленные перевязки и три неразорвавшиеся минометные мины небольшого размера.

Долго рассматривать в деталях эту жуткую картину не было времени. Мы быстро нарубили хворост, погрузили его в машины и отправились в обратный путь. Я захватил с собой лишь пару немецких противогазов.

В 1943 году нужда заставила меня уйти с мельницы и отправиться в Ингушетию на заработки, так как в это время в городе было трудно с продовольствием, а карточного снабжения явно недоставало.

Многие из городских жителей уходили сюда в поисках работы и пропитания, потому что местные жители здесь не испытывали особых нужд, и невзгоды военного времени их как-то обошли стороной.

Ингушетия жила на правах автономного государства - поставки в центр были мизерными, земли у них хватало, а колхозы и совхозы они не признавали и на свое усмотрение засевали обширные поля пшеницей, кукурузой или картофелем. А для обработки посевов и уборки урожая они всегда старались использовать наемную силу.

На заработки я отправился вместе с Юрченко Сафроном, моим сверстником и тоже плотником по профессии.

Сначала мы подрядились на строительство сарая у его приятеля Акия, богатого ингуша из хутора Цороевское, находящегося недалеко от села Базоркино (ныне Чермен).

Хозяйство у Акия было обширное - под боком у него простирались огромные поля, которые он засевал пшеницей, кукурузой и картофелем. При доме имелся большой сад, где, помимо фруктовых деревьев, стояло несколько пчелиных ульев. У него также имелись четыре лошади с арбами, верховая лошадь, тачанка для выезда в город, два десятка коров, сотня баранов, буйволы, а птице не было числа – сам хозяин не вел им учета.

78

Акий был очень самолюбив, и, будучи самым богатым в округе, ставил себя выше других селян. Вместе с тем, он отличался скупостью, и с наемными работниками особо не церемонился. За пуд кукурузы или пшеницы наемный работник трудился у него целую неделю. Кормил он батраков неважно, особенно не в почете у него были чернорабочие, которые трудились за один чурек.

В семье, помимо жены, у него был взрослый женатый сын, две дочери и молодой паренек. Жена его относилась к рабочим гораздо теплее и часто старалась украдкой от хозяина подкормить иного работника. Он иногда замечал это и грубо отчитывал ее.

После постройки сарая Акию мы нанялись к другому хозяину по имени Абукар. Несмотря на то, что хозяйство у него было довольно скромным по ингушским меркам, он имел двух жен и обладал природной смекалкой и незаурядной хитростью, при этом хорошо говорил по-русски, и многие местные жители часто обращались к нему за советом.

Нам часто приходилось бывать в городе, и по возвращению он часто допытывал нас расспросами:

- Как там, в городе, хорошие новости?

- Да вроде бы всё в порядке.

– А как вам кажется, скоро немец сюда придет?

– А тебе то что с того будет?

– Просто поговаривают у нас, что немец сюда пойдёт, и турок тоже сюда пойдёт.

- Это еще большой вопрос, придет ли сюда турок. А вот ты, Абукар, скажи – что для вас Советская власть - плоха? Вы живёте, как помещики. Земли в вашем распоряжении - сколько хочешь, от госпоставки вы не страдаете, закрома ваши ломятся от кукурузы. А в городе народ голодает, и нужда заставляет идти к вам и за эту кукурузу работать. Но мало того, из города все дорогие вещи перекочевали в ваши аулы, люди сами несут все к вам, чтобы как-то поддержать свою семью от голода. Словом, кому война, а кому мать родна.

Я им всегда эту правду говорил в лицо и без стеснения, и они – будь то Абукар или Акий – не находили, чем объяснить или оправдать эту очевидную несправедливость, но продолжали гнуть свою линию.

В окрестностях Базоркино, рядом с мостом через Камбелеевку, в воскресенье с самого утра собирался базар, и мы всегда с удивлением и недоумением взирали на разнообразие товаров, выставленных на прилавки. Особенно поражало нас обилие разных продуктов: тут тебе и мука пшеничная и кукурузная - сколько угодно, и собственно кукуруза, и пшеница, и пшено, и мясо, и баранина, и сало, и масло, и сыр, разной птицы уйма, и яйца – такое богатство и разнообразие, что просто глаза разбегаются. В городе люди ничего подобного давно уже не видели. При этом за деньги купить это было невозможно, продавцы не брали их в расчет и не только по неграмотности, сколько за ненужностью – было проще поменять продукты на дорогие вещи, которые русские несли из своих домов для обмена.

Многие ингуши приезжали на этот базар с комфортом, на своих новеньких «бидарках» с молодыми марушками, разодетыми в шёлка, а сами красовались в новых суконных черкесках и в дорогих каракулевых шапках. Разве что серебряные кинжалы на пояса не вешали - стеснялись надевать их днем. Но уж ночью - и это мы видели не раз - они представали во всей своей красе и были хозяевами своего аула, ни в чем себе не отказывая.

Я продолжал пенять Абукару:

- Вот наши осетины - они наравне с русским несут всю тяжесть войны, молодёжь вся пошла на фронт. А ваша молодёжь, в большинстве своем, укрывается от призыва в горах, и мало того, приносит чистый вред - нападает на путников и грабит их, а то и убивает сопротивляющихся.

79

И на самом деле, эти бандиты даже на военных нападали и убивали как на солдат, так и офицеров.

Как-то раз, вечером, мы были свидетелями сильной оружейной стрельбы, доносившейся откуда-то из окрестностей нашего селения. На следующий день выяснялось, что накануне на Базоркинской дороге был убит какой-то начальник, проезжавший через село на автомашине. И такие случаи становились не редкостью.

Очевидно, что так дальше продолжаться не могло.

Властью было принято решение выставить в каждом ауле вооружённые посты, укомплектованные военнослужащими. Такой поворот событий стал ингушам явно не по нутру.

В один из тех дней, после ужина - а темнеть в здесь начинало рано - мы с Софроном засиделись около печки, предаваясь своим раздумьям о жизни. К нам присоединился Абукар, и стал по обычаю нам задавать вопросы о войне и городских новостях.

– Слушай, Александр, Сафрон, зачем или для какая цель каждый наш аул поставил воинская часть?

Я простодушно ответил:

- Наверное, будут вас охранять, чтобы вас никто не обидел.

Абукар немного рассмеялся и сказал:

– Волаги Александр, ты хитрый человек, белоги ты, правда, сказал, что нас будут охранять?

Ответить было нечего, но каждый понимал, что ситуация начинала принимать нешуточный оборот.

После размещения постов до местного населения было доведено, что отныне на Ингушетию распространяется система государственных мер в части поставок продовольствия, а также было приказано сдать все имеющееся огнестрельное оружие. Эти требования вызвали недовольство у ингушей, они стали повсеместно уклоняться от их исполнения, особенно от приказа в отношении сдачи оружия.

Предвидя такое развитие событий, власти рекомендовали всем вольнонаемным покинуть аулы и вернуться в город. Мы с Сафроном не стали задерживаться, получили расчёт у хозяина и уехали во Владикавказ. Положенное нам зерно также было доставлено в город. Это был наш последний выезд в Ингушетию.

23 февраля 1943 года ингуши и чеченцы были насильно высланы с Кавказа. Эвакуация происходила с привлечением военных автомашин, которые забирали людей с их насиженных мест и доставляли на железнодорожные станции, где их перегружали в красные вагоны, и эшелонами отправляли куда-то вглубь России. Все их имущество, особенно приобретенное в результате грабительского обмена, было оставлено на местах. Такова была справедливая, на мой взгляд, расплата этого народа за нежелание в тяжелые времена войны считаться с нуждами страны, а только почитать законы Корана и Магомета, ненавидеть русских и эксплуатировать их.

Начиная с 1942 года, когда немецкие захватчики временно углублялись на нашу территорию и несли смерть и опустошение нашей земле, связь с нашими сыновьями была прервана. Но когда немцы получили под Сталинградом сокрушительный удар нашей могучей Советской Армии, и их стали гнать с захваченных территории, мы вновь стали получать весточки с фронта. Мать была очень обрадована, что сыновья живы и пишут о своих военных подвигах.

В письмах сыновья выражали тревогу за нас, зная, что родной город оказался в осаде и подвергался обстрелам и бомбежкам.

80

Но, к счастью, все мы оказались целы и невредимы, и в своих посланиях мы выражали надежду на скорое окончание войны и нашу встречу.

Особенно подробные письма приходили от Николая, но он старался не описывать все те тяжелые передряги, в которые он попадал на передовой, особенно в Румынии, дабы не расстраивать свою мать. Подробности этих боев он поведал нам позже, после войны, когда прибыл к нам с побывкой.

В 1944 году старший сын Леонид был уже в звании майора. Война ещё продолжалась, но его направили на обучение в офицерское училище в Москву для повышения уровня военных знаний.

В это же время Николаю, после ранения, было приказано прибыть на обучение в Военно-морское училище, во Владивосток. Флот нуждался в морских офицерах, и многие мобилизованные, имеющие незаконченное высшее образование, направлялись в такие училища. И хотя Никлоай всю жизнь мечтал стать геологоразведчиком, судьба распорядилась иначе.

По дороге в это училище Николай с товарищами заехал в Москву, и там увиделся со своим братом Леонидом. Здесь, после долгой разлуки, у них состоялась теплая встреча.

В 1945 году война закончилась, и это событие было так радостно всему народу, что описать невозможно - люди вздохнули полной грудью и почувствовали себя будто вновь родившимися на свет. Сколько эта война поглотила человеческих жизней, сколько осталось инвалидов и калек, сколько городов и сел разрушено - уму было непостижимо! Всё, что создавалось годами и десятилетиями, а разрушалось в считанные мгновения.

По окончании войны старший сын Леонид, закончивший курсы Военного училища, вместе с женой был направлен в Армению, Кировокан, для продолжения службы. А Николай прошел четырехгодичное обучение Военно-морском училище связи, которое после войны вернулось из Владивостока в Ораниенбаум, под Ленинград, и в звании лейтенанта был направлен в Молотовск на Северный флот. Перед назначением ему предоставили краткосрочный отпуск, и он приехал к нам.

Мать была в большом восторге, когда увидела долгожданного сына в форме морского офицера. За пять лет его облик сильно изменился. Он приезжал к нам и прежде, когда еще учился в училище, и помогал нам тогда копать картошку на Поповом хуторе и под Колонкой. Но теперь это был уже совсем взрослый, самостоятельный человек, который сразу, по прибытии, объявил нам о желании создать свою семью. Мать сначала была настроена против этого, я же не возражал намерению сына, и вскоре мы пришли к единому мнению.

Так как его отпуск заканчивался, он не стал тянуть с женитьбой, и на следующий день зарегистрировал свой брак с Валентиной Сорокиной.

Мы с матерью встретили их, как своих детей, поздравили их с женитьбой и пожелали им счастливой жизни. И через несколько дней они выехали на Север, к месту новой службы Николая.

Я продолжал работать, а после работы на производстве возвращался к домашнему хозяйству – дом и приусадебный участок требовали много времени, особенно в весеннее время. Мать во многом помогала мне, да и своих забот по дому у нее тоже хватало.

Помимо сада мы ещё имели огород, который каждый год мне выделяло производство, и на нем мы сажали мешок картошки и кукурузу для птицы. Дома, помимо сада, мы держали десятка полтора куриц – это и было все наше хозяйство. Хотя сыновья нам и помогали с деньгами, но всё же трудно было сводить концы с концами. Нас немного выручала зелень, фрукты и цветы, которые жена продавала на рынке в сезон. После войны всё было очень дорого, особенно продукты.

81

Наша дочь Зина окончила сельскохозяйственный институт, и после выпуска уехала работать агрономом в районную МТС. Мы противились этому назначению, потому что опасались отправлять молодую девушку одну в незнакомое место. Но вскоре она вернулась – видно, эта работа ей не приглянулась, и мы вздохнули с некоторым облегчением. С некоторым – потому, что нам с матерью пришлось взять ее на свое содержание.

Она пыталась найти работу по специальности во Владикавказе или в его пригородах, но нигде вакансий не было, как и связей, без которых устройство на работу было практически невозможным. Если бы она была осетинкой, то это могло бы сильно помочь, поскольку национальные меньшинства пользовались здесь привилегией. Но везде, куда бы она ни обращалось, в ответ звучало однообразное:

– Наведывайтесь, заходите через недельку - другую.

К домашней работе душа у нее не лежала, в полученной профессии она была разочарована и мечтала приобрести какую-либо другую специальность. Но в дальнейшем эти планы так и не осуществились, и она так осталась тем же специалистом, на которого выучилась - агрономом.

В 1947 году ей посчастливилось, наконец, найти место в Сочинском питомнике, располагавшемся рядом с заводом «Стеклотара», и она устроилась младшим агрономом опытной станции на небольшом участке лимона, чая и каких-то других культур.

Когда она, довольная, пришла домой после первого рабочего дня, мать была очень рада:

– Наконец-то наша дочь устроилась.

Но радоваться нам пришлось не долго. Зина поработала в питомнике месяца три или четыре, и его решили ликвидировать. Она попала под сокращение.

В 1948 году ей довелось побывать у брата Лёни, в Кировоакане. Сразу после войны в их семье родился сын Славик, и мы очень радовались рождению внука. Спустя некоторое время мы решили отправить Зину к ним в гости.

К моменту ее приезда Леонид прослужил в Армении уже почти четыре года. А через год командование перевело его в Хабаровск. Зина выбрала время и поехала к нему снова, теперь уже на Восток, на целый месяц. Мы с матерью надеялись, что она сможет в новых местах найти себе подходящее занятие, а брат окажет ей поддержку в этом. Но это не принесло результатов, и каждый раз, по возвращении, Зина только с восторгом рассказывала об увиденном в своих поездках.

Мы опять продолжили жить втроём, и мать сильно тревожило ее положение.

– Нашёлся бы хороший человек, выдала бы её замуж, а там уж пускай живут, как им нравится, и я была бы спокойна. Тогда я бы знала, что она устроена хотя бы в семье, и нам вдвоём жилось бы легче.

Она всё мечтала выдать её замуж за офицера или за инженера, и сама старалась подыскать подходящего жениха, но все эти попытки были неудачными…….

Конец записей в дедовых дневниках

О родственниках (сохранена прямая речь)

«Пелагея потеряла мужа в Грозном, и осталась с двумя детьми…. Екатерина сначала жила с мужем зажиточно, но потом, после революции, разладилась и их жизнь. Муж её, Алексей скоропостижно умер в 1927 году. А затем от плохой житухи, после смерти ее мужа и она следом пошла за ним, в 1935 году тоже умерла. Хотя дети у неё и остались, но они были взрослые и определены. А вот у меня ещё самая младшая сестра осталась – Надежда, ей было лет 16, вот ей было трудновато жить. Но потом и она вышла замуж. Но муж у неё

82

впоследствии оказался плохим человеком. Пьяница хороший был, и впоследствии он попал в тюрьму за воровство. Ему дали десять лет. А у неё остались две маленькие дочки, и ей пришлось одной воспитывать и учить своих детей без мужа. И как ей не было трудно, но всё же она довела их до дела. И живёт пока с ними. А вот брат мой младший Павлик тоже остался беспризорным, но всё же он кое-как научился слесарному делу, но не совсем, и после революции он с товарищем Николаем Алтасом уехали в город Баку, и до сего времени он работает механиком в автогараже.

А вот кто довёл нашу семью до такого состояния, что наша семья осталась на произвол судьбы и, каждый устраивал свою жизнь кто как мог. А эта вина целиком и полностью была нашего родителя, потому что он был горькой пьяницей, о своих детях он не думал и думать не хотел и после смерти нашей матери он больше стал пить, и когда мы были на фронте он продал дом и пропил его, а о детях ему дело мало было и, как будто у него их не было. И после этого как управился он с домом и сам следом пошёл на кладбище и умер он в 1919 году. И бабушка моя умерла тоже в 1919 году.»

Показаны записи с 1 по 1 из 1.